79. Люди, упавшие в моих глазах, разбиваются насмерть

— Так это из-за него у тебя сотрясение было?

Анж театрально ахнула, вскинула руки к лицу, изображая испуг, мол, вы не так все поняли. Глаза распахнуты, губы дрожат — ну, просто идеальная жертва. Само собой, у ее родителей мгновенно опустилось забрало. Я не успел ни то, что сказать хоть что-нибудь в свое оправдание, а даже осознать весь масштаб разворачивающегося цирка, как ко мне бросился озверевший Чернышов.

— Ах, ты гондон! Я тебе свою дочь доверил!

Первый удар прилетел куда-то в челюсть. Голова дернулась в сторону, перед глазами вспыхнуло белым, а во рту моментально появился металлический привкус. Я отшатнулся и врезался бедром в край полки. Сверху тут же с грохотом посыпались коробки с обувью и какая-то ерунда, а дальше начался полнейший дурдом. Визги, крики, удары.

Я пытался прикрыться и одновременно объяснить ситуацию, но Чернышов ничего слышать не хотел, пер напролом, размахивая кулаками. Я уворачивался, насколько позволяла тесная гардеробная, сам в ответ не бил. Как-никак, Андрей — не чужой человек, да и немолодой уже — вдруг еще приложил бы неудачно, потом не отмылся бы. Только он не оставил мне выбора.

Гардеробная превратилась в ловушку. С одной стороны — полки, с другой — Андрей, за его спиной Анж с матерью, отступать было некуда, удары прилетали один за другим. Еще немного и из меня бы точно сделали отбивную. Пришлось пару раз дать Чернышову в корпус, чтобы сбить напор и выбраться в коридор.

Женский ор тут же стал еще громче. Конечно, все выглядело так, будто я озверел и решил избить несчастного отца обиженной девушки.

Марина схватилась за мужа, Анж — за меня в попытке нас растащить, но вышло только хуже. От ее прикосновения меня, будто током, прошибло злостью и какой-то почти физической брезгливостью. После того, что она тут устроила, чувствовать на себе ее руки было мерзко.

Я дернулся грубее, чем следовало и оттолкнул ее. Анж, не удержав равновесия, с криком свалилась куда-то на пуф. И это, конечно же, запустило новую волну ярости у ее папаши.

Чернышов, взревев, что-то нечленораздельное, снова бросился на меня. Удары, маты, визги слились в сплошной гул, и мое терпение окончательно лопнуло. Я уже не пытался оправдаться или остановить происходящее, просто бил в ответ, озверев от всей этой клоунады и вопиющей несправедливости.

Все происходило, как в тумане, в мареве гнева. Перед глазами мелькали лица, кто-то цеплялся за одежду, что-то падало и разбивалось. Я слышал голос Анж, но он доносился будто сквозь толщу воды. В себя пришел, только когда меня, скрутив, вывели из квартиры полицейские.

Как они приехали, кто их вызвал и сколько времени вообще прошло — я понятия не имел. В голове шумело, челюсть пульсировала от боли, губа была разбита, а происходящее все еще напоминало какой-то дебильный сон, от которого я вот-вот должен был проснуться, но почему-то не просыпался.

Эти сучки Чернышовские, конечно же, наврали с три короба: и что я — зачинщик, и что устроил скандал, и всем угрожал. В общем, семейка встала друг за друга горой. И их понять, наверное, можно было, но я все равно пребывал в полном ахере. Ладно бы был каким-то левым типом, которого они первый раз в жизни увидели, но ведь нет! Сын их якобы лучших друзей, вырос на их глазах и такая готовность без суда и следствия уничтожить по одному слову доченьки.

Хотя, о чем я вообще? Это, наверное, нормально стоять за своего ребенка горой.

— Я тебя в тюрьме сгною, сучонок! Ты теперь не отмажешься, и папка не поможет! — неслось мне вслед. Андрей рвался вперед, но его удерживали, Марина пыталась что-то втолковать, как-то успокоить мужа. Соседи, столпившись у дверей чуть ли не с попкорном, обсуждали происходящее, глядя на меня так, будто я расчлененку в квартире устроил, а главная психичка показательно рыдала, прижавшись к стене.

— Пиздаболку свою припадочную лучше лечи, — огрызнулся я напоследок. Полицейские сильнее дернули меня за руки, заставляя идти вперед. Андрей орал что-то еще, но слова утонули в общем гвалте.

Всю дорогу до обезьянника я пытался переварить, во что влип, и как оно теперь аукнется, только голова была, будто чугунная. Мысли ворочались тяжело, цеплялись одна за другую, рассыпались, и сквозь этот гул набатом пробивалось лишь одно: надо позвонить Зае. Вот только при досмотре личных вещей обнаружил, что телефона при мне нет. Он остался в куртке, а куртку я бросил на пуф сразу, как вошел в квартиру. И ладно бы, черт с ним, потом забрал бы. Проблема была в другом: после обмена мобилы я не успел установить пароль, и вот это уже был попадос.

Что взбредет в голову дуре Анж — одному богу было известно, но о сливе переписок я как-то даже не подумал. В конце концов, это уголовно наказуемо, а учитывая, что при составлении протокола я сразу зафиксировал, что телефон остался у нее, надо было быть совсем отъехавшей от жажды мести, чтобы такое провернуть, но легче от этого не стало.

Я начал паниковать. Требовал дать позвонить, спорил, орал, дергался, чем окончательно закопал сам себя. В итоге вместо сорока восьми часов мне накинули еще сутки, а потом из вредности мариновали субботу с воскресеньем прежде, чем разрешить сделать законный звонок.

Что со мной происходило эти двое суток, сложно описать. Я, как шакал, нарезал круги по камере. От стены к стене, туда и обратно, пока пространство не начинало казаться еще теснее. Сесть не мог, лечь тоже, я чуть ли не на стены лез, представляя, каково там моей Зае после того, как я не явился.

Что она подумала? Что решила? Сколько прождала прежде, чем поняла, что меня не будет? Наверняка ведь сначала пыталась дозвониться, потом начала переживать, а после — злиться. И хуже всего то, что я не мог ее в этом винить. Со стороны все выглядело именно так, будто я просто по-мудацки кинул ее в последний момент. Подставил перед подругами, перед Яковлевной, заставил оправдываться за меня, а сам даже не соизволил предупредить.

Чем дольше я об этом думал, тем сильнее рвалось все внутри. Самое поганое — когда мне, наконец, разрешили позвонить, из всех номеров я вспомнил только номер брата. Тот, конечно же, уже был в курсе, родители рассказали, а им — Чернышовы. Какую версию событий они преподнесли, было сразу понятно, но поскольку в глазах отца я в любом случае виноват, что брат подтвердил, рассказав про реакцию, то меня это не особо парило. Значение имело, как скоро Степа или родители смогут вытащить меня отсюда, а вот с этим были траблы.

Мать с отцом отдыхали в ОАЭ и вылететь раньше понедельника у них не получалось — билетов не было. А у подзащитного брата на понедельник назначен суд, и поскольку это крайне важный клиент, передать его в руки партнеров, брат не мог, поэтому вылететь обещался сразу после заседания с назидательным: «Ну, посидишь, подумаешь, тебе не впервой.»

Конечно, я послал его и провел следующие сутки на диких нервах, думая о Зае.

Как она? Даст ли шанс объясниться? Поймет ли? И чем теперь закончится этот цирк?

Первым делом, когда меня выпускают, хватаю привезенные братом вещи и мчусь в универ. От его нравоучений и попыток остановить меня просто отмахиваюсь, лишь в метро обнаруживая, что телефона в куртке нет. Благо, нахожу хоть какую-то наличку и добираюсь до универа, цепляясь за надежду увидеть Заю и объяснить все раньше, чем окончательно станет поздно.

Увы. Теперь стою посреди этого кошмара, сверлю мутным взглядом скрины наших переписок и просто не знаю, как исправлять весь этот пиздец. Но одно понимаю совершенно точно: я это так не оставлю, Чернышова мне за это ответит!