80. Дефекты мозга тоналкой не замажешь

— Тимур, подожди! — летит за мной Склярова, стоит только все для себя решить. — Ты что, не пойдешь на пару?

— Нет, — отрезаю коротко, не сбавляя шага. Объяснять, что иногда бывают вещи поважнее учебы бесполезно. Такой уж Витка человек со своей системой ценностей, а еще непрошибаемой упертостью, ибо продолжает бежать за мной.

— Постой, но ведь…

— Да, господи-боже! — едва не взвываю, ибо слишком взвинчен и думать способен только о сложившейся ситуации, а ещё о том, что время идет. И пока я тут стою, слушаю глупости Скляровой, Зая в одиночку варится в дерьме.

Каково ей оказаться в эпицентре ублюдских обсуждений и потных, сальных глазенок в нашем сокровенном, даже не представляю, ибо это не на меня вешают всякую гнусь типа «воспользовалась служебным положением», «окрутила мальчика», «хищница» и еще куча разной дребедени от белопальтовых, топящих за этику, мораль и безопасность труда, но при этом совершенно не стремаются нарушать границы частной жизни и читать чужие переписки. Никому и в голову не приходит осудить меня за слив. Этика и мораль почему-то сразу идёт в отказ. Напротив, эти лицемерные твари взахлеб смакуют подробности, брызжут праведным гневом и каждый считает важным высказать свое никому нахрен не нужное мнение. Каждое из них вызывает у меня непреодолимое желание убивать. Перед глазами раненный, совершенно затравленный взгляд моей Ариши, когда она трясущимися руками открывала машину, и меня самого начинает трясти. Прибавляю шагу, чтобы поскорее со всем разобраться и рвануть к ней, но Склярова не отстает, продолжая что-то тараторить в спину.

— Тимур! — повышает она голос на выходе с территории больницы.

— Ну, что ещё?!

— Телефон.

До меня не сразу доходит, пока Склярова не опускает взгляд на свою мобилу в моей руке.

— А, точно, — протягиваю ей айфон, а сам думаю, как теперь быть… В планах было выловить Чернышову, но без сотки — такая себе затея.

Прикидывая варианты, спешу в сторону метро, не сразу замечая, что Склярова продолжает идти рядом.

— И куда ты теперь? — отвлекает от размышлений.

Приподнимаю бровь, мол, а тебе-то что. Витка слегка краснеет.

— Просто я подумала… — стушевавшись, отводит она взгляд, а потом как на духу выпаливает. — Если нужна помощь, то в общем… можешь на меня рассчитывать.

Что сказать? Помощь мне бы не помешала сейчас, как минимум, чтобы такси вызвать, но зная подоплеку Скляровой…

Втягиваю с шумом воздух и остановившись, уговариваю себя не давать волю раздражению, хотя разжевывать что-либо еще и Витке, вот вообще не досуг, но я уже пустил так однажды на самотек, теперь расхлебываю.

— Слушай, Вит, — пытаюсь подобрать слова, чтобы не ранить. — Не пойми меня неправильно, я не хочу тебя обидеть, просто… Это должно работать в обе стороны. Ты — отличная девчонка и, я уверен, однажды встретишь кого-то, кто по-настоящему оценит тебя. Но я… — качаю головой, понимая, что лучше этого не озвучивать. — Просто не позволяй никому пользоваться твоими чувствами. По моему опыту, из благодарности ни хрена хорошего не выходит. Да и не должно, оно либо просто щелкает, либо — нет без всяких условий.

Я замолкаю, Витка, вся будто ссъежившись, тяжело сглатывает.

— С Юстус щелкнуло? — спрашивает тихо, глядя куда-то себе под ноги.

— Взорвало, Вит, — признаюсь, хоть и понимаю, что наверное, делаю ей больнее. Но лучше пусть так, чем питает какие-то наивные надежды и тратит время.

Она кивает, а потом поднимает взгляд.

— Вы красивая пара, — заключает, растягивая губы в грустной улыбке, а потом уже решительнее произносит. — Но я все равно хочу помочь.

Удивлен ли я? Нет. Склярова еще тот поборник за справедливость, о чем и толкует.

— Не люблю стоять в стороне, когда творится такой беспредел. Выставлять ваше личное на всеобщее обозрение — вообще ни в какие ворота, так что, если что-то нужно, готова поддержать.

Я хмыкаю, не видя смысла отказываться. Как говорится, мое дело предупредить, а там уж сами решайте.

Обрисовываю план поехать за телефоном и прошу узнать, где у лечебников сейчас пары.

Через пару минут, мчимся со Смоленской до Первомайской станции, надеясь успеть до начала занятий у лечебников. Нам везет.

Когда подходим к корпусу, большая часть студентов тусуется на крыльце: кто ест, кто — курит, кто — просто языками чешет. Анж со своей подружайкой и ее дружком в числе последних. Стоит им заметить меня, как они мгновенно меняются в лице. Чернышова вся белеет и начинает толкать подругу локтем в бок, что-то шипя ей, та суетливо лезет в сумку, как впрочем и все вокруг, доставая телефон. Я на это лишь удовлетворенно скалюсь. Пусть снимают, мне только на руку, чтобы каждый здесь зафиксировал беспросветную тупость этой психички.

— Что тебе здесь надо? Ты разве не должен быть в тюряге? — издевательски бросает Анж, пока я пересекаю оставшиеся между нами несколько метров. — Я сейчас позвоню отцу и …

— Телефон мой где? — спрашиваю без эмоций и сам удивляюсь, насколько ровно это звучит, хотя внутри все ходит ходуном и от одного голоса Чернышовой сводит челюсть.

Анж отступает. Шаг, еще один, только уперевшись спиной в стену, до идиотки, наконец, доходит, что пятиться больше некуда. Глазами она сразу же стреляет в сторону дружка своей подружайки, и тот не подводит.

— Э, Мингаров, ты че? — хватает меня за рукав куртки, но я резко сбрасываю его руку и обжигаю острым, говорящим без слов взглядом.

— Еще раз ко мне свои потные ручонки протянешь, я тебе их переломаю и в жопу вставлю. Стой на месте ровно и не мороси, — цежу спокойно.

Он открывает рот, закрывает, смотрит на меня, потом куда-то за мое плечо, словно там должна найтись подсказка, как теперь не обосраться окончательно. Черт трусливый. Мне бы кто такое сказал, я бы уже башку снес. А этот только губами шевелит, будто мысленно договаривается со мной.

— Мингаров… — начинает тем временем возмущенно подруга Анж, поняв, что от своего дятла ничего не дождется.

— Завали! А ты, — возвращаю внимание Чернышовой, — Телефон отдала мне живо!

Анж дергает подбородком. От прежней бледности уже почти ничего не остается: по шее ползут красные пятна, щеки наливаются цветом, только глаза все так же бегают.

— Я не зна…

— Ты глухая или че, я не пойму? Телефон сюда, иначе тебе даже пиздеть не придется бате, сверну шею и все!

Она смотрит на меня во все глаза, а я пытаюсь понять, с кем вообще прожил столько лет. Передо мной какая-то совершенно чужая, мерзкая баба: злые, мечущиеся глазенки, дрожащие накаченные губищи. И столько ненависти в лице, словно это не она перешла все границы, а я ее реально чуть ли не избивал все время.

— Да пошел ты! Я не знаю, где твой телефон! У шлюхи своей поищи!

Ну, что ж, я пытался по нормальному…

В следующее мгновение просто хватаюсь за сумку и выдергиваю ее из рук Анж. Она ахает, тут же срываясь на визг и впиваясь в мою руку.

— Скотина, тварь! Я тебя посажу!

Ее ногти цепляют мое запястье, потом она бьет меня по плечу, по спине, да везде, куда может дотянутся, царапает щеку. Отворачиваюсь, удерживая сумку, и торопливо расстегиваю ее.

Подружайка Чернышовой тоже тут как тут. Хватается с другой стороны, что-то орет прямо в ухо. Ее дружок хоть молодец — не дергается.

Рывком освобождаю сумку, переворачиваю и вытряхиваю содержимое на асфальт. Сыплется косметика, какая-то мелочь, ключи, что-то звонко бьется, что-то катится к чужим кроссовкам. Анж взвизгивает так, что рядом кто-то невольно матерится.

Но меня волнует только то, что телефона нет. Поворачиваю сумку к себе, лезу в боковой карман.

Зеваки уже не просто снимают весь цирк, а еще и комментируют. Кто-то рассказывает на сторис происходящее с таким увлечением, словно за это платят, кто-то — требует позвать охрану, другой — предлагает сразу полицию. До меня долетает сплетня, мол, я сидел и лучше не связываться. Мысленно киваю — да-да, держитесь подальше.

Анж снова вцепляется в сумку, дергает изо всех сил. Подружайка хватает меня за локоть, парень что-то бубнит сбоку, но все это сейчас настолько неважно, что я даже не смотрю на них. Разжимаю чужие пальцы на ручке, отстраняюсь от очередного удара, проверяя внутреннее отделение и вуаля, победа. На долю секунды даже замираю. Поднимаю телефон, поворачивая его так, чтобы окружающим было видно. Несколько камер тут же меняют положение. Анж замолкает на вдохе, и эта короткая пауза кажется громче всех ее воплей.

— Смотрите-ка, а вот и мой телефон, найден в сумке Чернышовой. Что это за чудеса такие, кто-нибудь в курсе? — глумлюсь, переводя взгляд с одной мобилы на другую.

Снимайте, снимайте, обязательно все снимайте!

Анж тянется к моей руке, но я швыряю ей сумку в лицо. Она едва успевает поймать, прижимает к груди, вся красная, озверевшая. Губы кривятся, на глазах выступают слезы, но мне впервые настолько похуй. Ничего не чувствую, кроме закономерного торжества.

— Ну, ты и днище пустоголовое. Спрятала бы хоть получше, — резюмирую, реально поражаясь ее тупости. Надо же, как злость ослепила. — Хотя знаешь, — продолжаю, — тебя бы так и так вычислили. У меня, идиотка ты всратая, фиксировали вещи при приемке. Так что я даже при большом желании не смог бы ничего опубликовать от своего имени.

Вокруг как-то заметно меняется атмосфера. Нет, тишины не наступает, просто теперь шепчутся уже не только про меня.

Анж все это, конечно же, тоже замечает, но вместо того, чтобы заткнуться, цедит едва слышно:

— Козлина, ты мне за все ответишь. Я тебя посажу!

— Ага, давай удачи, — салютую телефоном. — Только сначала на суд сходишь по сто тридцать восьмой.

Разворачиваюсь, ибо больше здесь делать нечего. У Анж начинается новый виток истерики. До придурошной, видимо, начало доходить, как она сама себя подставила.

Ну, что ж, с возвращением в реальность!