81. Украшу собой любой черный список

Витка догоняет меня уже ближе к выходу с территории университета.

— Да уж, — выдыхает она. — Ну, и концерт.

— Ага. Ты засняла, как я телефон достал?

Склярова кивает:

— Сейчас скину.

Открываю переписки прямо на ходу, смотрю, куда еще успела залезть эта больная, кому написать, что отправить. Жду, если честно, уже чего угодно, и от этого ожидания внутри судорогой сводит.

Вроде бы на первый взгляд, больше ничего не тронуто, а нет… в чате с Заей сообщения. Останавливаюсь, читаю, потом еще раз, хотя и так все прекрасно понятно. Цокаю языком, чувствуя, как бешенство снова поднимается к горлу. Только что вроде выдохнул, а теперь опять хочется развернуться к корпусу и… Убил бы тварь.

Сжимаю телефон так, что край впивается до боли в ладонь.

Вот как теперь это все расхлебывать?!

Зая ведь не просто ждала меня, она еще и это получила от моего имени. Перед глазами снова ее лицо у машины, трясущиеся руки, взгляд, который никак не получается выбросить из головы. Да и не надо его выбрасывать, надо к ней, сейчас!

Открываю приложение, вызываю такси. Пока оно ищется, поворачиваюсь к Витке. Сказать нормально «спасибо» у меня получается далеко не сразу. В голове по-прежнему все об Арине, и приходится буквально вытаскивать себя обратно, к человеку, который стоит рядом и которому я сегодня тоже успел сделать больно. Но Витка не требует ни объяснений, ни какого-то особенного внимания. Уже отправляет видео, проверяет, дошло ли, и этим только сильнее обязывает.

Вызываю машину и для нее, а потом, чтобы хоть немного разрядить повисшую между нами неловкость, обещаю: открою собственную клинику, как всякий уважающий себя троечник, обязательно возьму ее на работу. Склярова смеется. Впервые за все это время не грустно и не через силу. Говорит, что запомнила и ждет меня на парах, наконец.

Разъезжаемся на хорошей ноте. Ну, хоть с кем-то…

Едва сажусь в машину, набираю брата. Пока идут гудки, открываю чат с Ариной, пишу, что еду к ней.

— Тимур, что ты там натворил опять? — начинает брат без лишних расшаркиваний. — Анжела звонила вся в истерике, кричала, что ты на нее набросился в университете. Что, блядь, происходит? Я сижу тут с Андреем, пытаюсь договориться, чтобы на тебя не подавали заявление, а ты что?

Прикрываю глаза. Охуительно. Как же задолбал этот сценарий. Стоит только Анжелочке заголосить, как сразу вся семья собирается, чтобы договариваться, улаживать, спасать ситуацию, а то, что сделал ее папаша, она сама — это же ничего такого, ты — мужик, потерпишь. Ага, манал я эти попытки замять все для общего удобства.

— Не истери и шли Андрея на хуй! — отрезаю, оборвав очередной поток бреда. — У них никаких оснований нет, и они не придумают при всем желании, а вот у меня есть и серьезные! Ты мне просто скажи, как правильно подать заявление. Я тебе сообщением сейчас обрисую ситуацию, а ты напиши, как и что сделать. Все, давай.

— Так, ты где сейчас? Какой «давай», какое заявление? Ты с ума сошел?! Приезжай, и все обсудим!

Смотрю на экран, где по-прежнему нет ответа от Арины. Никуда я, кроме как к ней, сейчас не поеду. И уж тем более, не сяду напротив Чернышовых и не стану слушать, чем они оправдывают случившееся.

— Я обсуждать ничего не буду, я все сказал! Давай, уезжай оттуда, я напишу.

Брат начинает возражать, что-то кричать в динамик. Сбрасываю, тут же набираю Арину, но звонок не проходит, пишу еще, проверяю предыдущие сообщения — ничего. То ли в блок меня кинула, то ли выключила телефон, что одинаково хреново.

Снова звонит брат. Отклоняю, следом прилетает войс, потом еще один. Даже открывать не нужно, чтобы понять, что и каким тоном Степа вещает. Но меня волнует только образец подачи заявления и моя Зая.

Всю дорогу звоню и пишу ей, стираю слишком длинное объяснение, набираю короче, потом опять пишу длинное, войсю что-то невнятное. Чем ближе к ее дому, тем сильнее давит под ребрами какая-то тяжелая, липкая тревога, от которой невозможно устроиться на сиденье. То подаюсь вперед, то снова откидываюсь, смотрю в окно, хотя улицы сейчас ни о чем мне не говорят.

Мне надо просто увидеть ее, прижать к себе. Пусть злится, бьет, кричит, не верит сразу, пусть скажет все, что думает, только бы не молчала вот так.

У дома первым делом ищу глазами ее машину. Стоит. Выбираюсь из такси, почти бегом иду к подъезду, влетаю внутрь. Пока поднимаюсь, снова смотрю в телефон. Ничего. У ее двери нажимаю на звонок, жду, прислушиваясь.

Тихо. Стучу, зову ее, прошу открыть. Оправдания лезут одно на другое, и я сам слышу, насколько все это бестолково и жалко, но по-другому не могу. Без нее не могу. В какой-то момент начинаю тупо просить открыть мне, потом слушать тишину за дверью. Ни шагов, ни воды, вообще ничего. От этого становится только хуже. Вновь стучу, прошу впустить, дать мне объясниться. Говорю, что не уйду, пока она не откроет, и, произнеся это вслух, понимаю, что действительно никуда не денусь. Куда мне идти?

Так проходит почти час. Я то стою вплотную к двери, то отхожу, то снова достаю телефон. Царапина на щеке ноет и пульсируют, разбитая губа снова лопнула и кровит, ребра тоже вдруг дают о себе знать, но на фоне этой глухой тишины вся физическая боль кажется какой-то мелочью. После очередного стука открывается дверь Риммы Яковлевны.

Старушка выходит на площадку и смотрит на меня так, что я невольно выпрямляюсь.

Вот перед кем-перед кем, а перед ней сразу становится не по себе. Представляю, как она наблюдала за метаниями Заи в субботу, как ждала меня вместе с ней и ее подругами и, капец, стремно.

— Здравствуйте, Римма Яковлевна, — выдавливаю виновато, хоть и не виноват по сути, но кому это интересно теперь?

— Ну, и долго ты тут будешь долбиться? Нет ее! — отрезает она холодно, всем своим видом показывая, какого теперь обо мне мнения.

— Как нет? Я вообще-то машину виде…

— И что, что машину? Говорю нет и все! Езжай, откуда приехал. А то смотри, пропал, как попросили что-то сделать, а тут явился.

От ее слов неприятно стягивает внутри, спорить сейчас уж бессмысленно и объясняться, но я все равно зачем-то говорю:

— Римма Яковлевна, у меня причина была…

— Знаем мы твои причины, видели, слышали! — пресекает она, даже не пытаясь вникнуть.

Втягиваю с шумом воздух и, призывая все спокойствие мира, прошу:

— Ладно, я понял. Вы мне просто скажите, где Арина, я ей сейчас нужен и…

— Ой, да неужели?! Что-то я сильно сомневаюсь. Без тебя девчонка ни забот, ни хлопот не знала, а тут столько дней себе места не находила, а теперь и вовсе… — она отмахивается, будто даже продолжать противно. — Все, не хочу даже говорить, иди отсюда! Зла на тебя очень!

Дверь захлопывается. Остаюсь стоять перед ней, как идиот и едва сдерживаю мат.

Сука!

С шумом втягиваю воздух, и пинаю дверь Аринки.

Вот куда она успела смотаться? А то, что ее дома нет — очевидно. Может, к подругам поехала?

За спиной открывается лифт, оборачиваюсь.

Аполлоновна выходит на площадку, разодетая в пончо и шляпу, будто собралась на прием. Увидев меня, театрально ахает.

— О, явился-не запылился, красавЕц!

— Ага, здравствуйте!

— Ну, здравствуй-здравствуй. Смотрю, потрепало тебя.

— Есть немного.

Она цепко рассматривает мою избитую морду и довольно резюмирует:

— Ну, хорошо, будешь знать, как нервы Аринке трепать.

Закатываю глаза.

Господи-боже-блядь, да понял я уже, понял! Можно только не сейчас. Я готов потом выслушать от обеих, а то и от всей группы поддержки разом, но потом, как Заю свою увижу.

— Где она? Вы в курсе или нет? — спрашиваю резче, чем собирался, но Аполлоновна и бровью не ведет. Проходит к своей квартире и как собаке безродной бросает:

— Конечно, в курсе.

Внутри сразу дергается надежда.

— Ну, и?

Аполлоновна смотрит на меня, не торопясь, отвечать. И эта ее пауза сейчас просто добивает, впрочем, как и последовавший ответ:

— С любовником на Мальдивы укатила, нервную систему восстанавливать.

Несколько мгновений просто пялюсь, потом сжимаю зубы так, что простреливает челюсть.

Честно, я сейчас взвою.

— Слушайте, я серьезно!

— Да какие уж тут шутки после такого. После такого — только на Мальдивах и откачиваться.

С этим, конечно, не поспоришь, но черт их всех раздери! Где моя Зая?!

С Аполлоновной бодаюсь еще полчаса, наверное, прежде чем, наконец, узнаю, что Зая рванула к маме в Волгоград. Еще час уходит на то, чтобы все объяснить и вытребовать адрес. И вот, наконец, мчусь на вокзал. Мне снова везет, удается урвать билет на вечерний поезд.

Сев в плацкарт, чувствую такую нереальную ностальгию, что в груди щемит. В наушниках еще Скриптонит добавляет до кучи своим: «Руки-петли, руки прямо, как узлы, руки на замок. Руки в пепле, губы об твои губы, глаза в потолок. Я снова в дверях, руки врозь. Прости, что валюсь с ног. Я снова пообещал все, что смог, ведь это любовь…»

Смотрю на закат, хмурое небо и бескрайние степи, вдыхаю этот ни с чем ни сравнимый дух плацкарта, и вспоминаю ее — мою нереальную Заю: ее лукавую усмешку, игривый, взгляд и эту ее свободу от условностей, которую мне не хватило мозгов осознать, принять. Если бы можно было отмотать время назад… Оборачиваюсь к нижней полке, где тогда сидела она и в горле встает ком, ибо теперь там сидит какая-то бабулька с внучкой, а моя Зая за тысячи километров растоптана лишь за то, что позволила себе смелость и счастье жить своими чувствами и желаниями, а не правилами и устоями.

От тотального сплина отвлекает телефонный звонок. Только сейчас замечаю, что подъехали к какой-то станции.

В несбыточной надежде, что это Арина, достаю торопливо мобилу и понимаю, что сейчас начнется очередной акт марлезона.