82. Мечта дня: найти артикул на новую нервную систему

— Где ты есть? Почему еще не у Степана? — без приветствий и лишних слов начинает батя со старта своим неизменно холодным, давящим тоном, которым разматывает на суде сторону обвинения.

В эту секунду понимаю: если не хочу, чтобы следующие часы на меня косились все пассажиры, надо выйти. Спрыгиваю с полки, накидываю куртку и выхожу из вагона. Отец же продолжает:

— Что вообще происходит? Почему я должен срываться с отдыха, чтобы решать твои проблемы?!

— У меня нет проблем, которые ты бы мог решить! — отрезаю, начиная заводиться.

— Да? А Андрей считает иначе!

— Мне насрать, что там считает Андрей. Пусть лучше думает, как будет отмазывать свою охреневшую доченьку.

На другом конце повисает короткая пауза.

— Ты офонарел там что ли? Я думал, Степа пошутил, а ты… — голос отца срывается. Он начинает чаще дышать, явно изо всех сил сдерживаясь, чтобы не начать объяснять мне, кто я такой, кому и чем обязан. Хотя пусть бы попробовал, ответ у меня готов.

— А что я? Всего лишь возвращаю Чернышовым любезность. Причем, заметь, цивилизованно, как ты требовал!

— Это мои друзья! — чеканит отец, едва не переходя на рев.

— Вот и разбирайся со своими друзьями. Андрей что-то о вашей дружбе не слишком переживал, когда набросился на меня, ни в чем не разобравшись.

— А в чем он должен был разбираться? В том, что ты путаешься с какой-то…

— Вот лучше не продолжай! — обрываю его сразу же, ибо оскорбление в адрес Аринки я ему вряд ли когда-нибудь забуду.

— Ты мне еще условия будешь ставить?! — выплевывает батя взбешенно, на что я собираюсь огрызнуться, но из поезда выглядывает проводница.

— Молодой человек, пройдите в вагон, мы отправляемся.

Киваю, забираюсь в плацкарт, и отца, конечно же, прорывает:

— Какой еще, блядь, вагон?! Где ты есть? Мы сорвались в Москву из-за тебя! Ты там совсем уже?!

Ну, что ж, поехали.

— Я вас не просил, — отзываюсь спокойно. — Свои претензии адресуй другу, он же тебя взбаламутил.

— Да ты охренел что ли? Чтобы завтра в восемь утра, как штык, был у нас, иначе…

— Я не приеду. Разговор окончен! — делаю громкость динамика чуть тише, чтобы окружающие не слышали ор. Впрочем, отец на несколько секунд замолкает сам. Видимо, переваривает. Дышит загнанно, а потом едко резюмирует:

— Вот так значит?

— Да, именно так.

Батя хмыкает. В этом коротком звуке столько всего: и злость, и возмущение, и обещание, что просто так мне это не оставят, но, честно, похер просто похер. Я уже раз уходил из дома, повторить вполне смогу, тем более, что теперь знаю ради чего.

— Я ведь говорил тебе, что еще один проеб, и семьи у тебя больше не будет? — вкрадчиво интересует отец, вызывая у меня усмешку. Как же все-таки предсказуемо.

— Судя по тому, как ты безоговорочно принимаешь сторону чужих людей, а не своего сына, у меня ее так и так нет, — бросаю с издевкой, хотя на душе все равно погано.

К счастью, связь пропадает, и мне не приходится выслушивать поток всякого дерьма, однако легче от этого не становится. Наоборот, злость накатывает неудержимой волной и топит, ибо я заебался быть для отца не сыном, а инструментом: то для реализации амбиций, то для укрепления непонятных связей, то для поддержания удобной картинки перед его друзьями.

Забираюсь на свою полку, прислоняюсь затылком к стене и закрываю глаза. Поезд дергается и начинает медленно набирать скорость. Отсчитываю удары колес, и мысленно подгоняю машиниста. Хочется уже поскорее добраться до Заи. Просто увидеть ее, и все — этого будет достаточно, чтобы весь остальной мир померк.

Увы, впереди еще двенадцать часов пути.

Вскоре меня срубает сон. Последние трое суток я практически не спал и не ел, так что организм, наконец, забирает свое, не спрашивая разрешения. Проваливаюсь куда-то в вязкую темноту, в которой все время мелькают обрывками наших с Заей последних встреч в универе: как я зажимаю ее по углам, целую, лезу под халат, как она со смехом вырывается и бежит от меня, как потом дома «наказываю» ее за это, пока она не начнет умолять. Просыпаюсь уже ближе к утру с диким стояком на очередной станции.

Первым делом открываю чат пацанов с шантажки. Они пишут, что на тачку нашелся покупатель. Аминь! Хоть какие-то хорошие новости, бабки сейчас позарез нужны тем более, что с работой теперь хрен знает что. Следом идет череда сообщений из студенческого чата. Обсуждения там продолжаются, хоть скрины уже удалены, но, как говорится — интернет помнит все. Люди уже успели сохранить сливчик, переслать и обсудить во всевозможных чатах. Лицемеры гребанные!

Хер бы с ними и их домыслами. Я, лично, все про себя и про свою Заю знаю, а что там думает кучка белопальтовых, у которых настолько тухло в жизни, что секс двух совершеннолетних людей по взаимному согласию — целое событие из-за надуманных правил — мне на это похуй. Но то мне, а вот Арише наверняка нет, и от этого пиздецки ломает. Как бы я хотел всем позатыкать их мерзкие глотки, но я ни хрена не могу, и ехать с этим «ни хрена не могу» к ней — невыносимо стремно. Еще и войсы от мамы доканывают.

Несколько первых прослушиваю едва не закатывая глаза. Конечно же, она просит не накалять ситуацию, приехать завтра, как батя просит и поговорить спокойно. Уверяет, что все можно решить, если не рубить с плеча.

Ну-ну…

Потом, видимо, до нее, наконец, начинает доходить реальный расклад, и риторика меняется.

— Сынок, пожалуйста, напиши, где ты, я очень переживаю, — просит она в последнем голосовом. — Папа погорячился, и его понесло. Ты же знаешь, он нервный. Просто Андрей тут звонит каждые пять минут, истерит, поэтому все на взводе. К тому же мы плохо понимаем ситуацию. Давай встретимся, ты прояснишь со своей стороны, и подумаем вместе, что делать.

Ухмыляюсь. Знаю я, как мы будем думать вместе. Сначала они выслушают, потом спокойно объяснят, что все не так однозначно, а дальше начнут продавливать, чтобы я согласился замять конфликт и сделал вид, будто ничего страшного не произошло, а это просто недоразумение.

Спасибо, но нет! В этот раз Анжелочке не сойдет с рук ее идиотизм, не после того, как я видел, в каком состоянии моя гордая Зая, ссутулившись вся, съежившись, убегала, пока каждый урод снимал сторис. До сих пор все внутри сжимается, стоит только вспомнить ее беспомощный, затравленный взгляд.

Как она там? Что сейчас с ней? — на стены хочется лезть, когда представляю. Отписываюсь матери, чтобы она не переживала, ибо не хочу сейчас очередной виток семейной драмы, не до того мне.

Перво-наперво надо успокоить клиентов, а то у меня все рабочие чаты в панике, а после… После сообщение за сообщением отправляю Зае, хоть и понимаю, насколько это тупо, учитывая, что она меня заблокировала. Но на безрыбье и рак — рыба, к тому же это возможность отрепетировать хоть какую-то речь и не мычать потом бараном.

Весь оставшийся путь думаю, что скажу, а еще о душе. Надо бы принять, а то заявляться к Зае после трех дней обезьянника — такое себе. Как-то я в этой суматохе совсем забыл обо всем, а теперь хочется кожу соскрести. От себя самого воротит: от несвежей одежды, от щетины, от запаха вагона, от ощущения, что выгляжу именно так, как сейчас себя чувствую — погано до тошноты.

Вскоре удается договориться с проводницей. Она выдает мне полотенце и даже мыло с одноразовой щеткой и пастой — нереальный сервис РЖД. Вода оказывается еле-еле горячей — то еще испытание после всего пиздеца, но зато помогает прийти в себя и смыть хотя бы часть липкого напряжения. Правда, после приходится надеть на себя ту же грязную одежду. Брить морду тоже нечем и некогда, так что по указанному Аполлоновной адресу еду, похожим на бомжа, но бомжа вымытого.

У двери Заи топчусь несколько минут.

Смотрю на звонок, потом на дверь, внутри все ходит ходуном. Страх, что сейчас Зая посмотрит на меня и скажет, что больше ничего не хочет, что не простит, что я все проебал — просто доводит до панички. Но в какой-то момент все-таки беру себя в руки и звоню в дверь.

Я не собираюсь хоронить то, за что еще даже не поборолся толком. Хрена с два!

Вскоре слышу быстрые шаги в прихожей, от которых сердце внутри начинает стучать так, будто из грудака сейчас выпрыгнет, а потом и вовсе останавливается, ибо меня обдает незнакомым ароматом духов. На пороге же вижу Заю… только лет так через двадцать-тридцать: те же огромные, голубые глаза, высокий рост, стройная фигура, большой рот, правда, губы не такие сочные и ушек торчащих нет, но в целом и общем — почти копия. Как там говорят, хочешь увидеть жену в старости, посмотри на тещу. И я смотрю, и мне тепло от того, что вижу, и вообще не ебет, что будущая теща, возможно, сейчас тряпками ссаными погонит.

— Здравствуйте, — хриплю севшим от волнения голосом.

Такое ощущение, будто я всю дорогу не молчал, уткнувшись в телефон, а орал, перекрикивая стук колес. Сглатываю, пытаясь хоть немного смочить пересохшее горло, и уже набираю воздуха, чтобы объяснить, кто я и какого хрена приперся, но мать Заи неожиданно приветливо улыбается.

— А, здравствуйте, — отвечает легко, словно мое появление вообще не вызывает вопросов. — Вы, наверное, к Русику? Сейчас позову.

Даже возразить не успеваю, как она уже уходит вглубь квартиры, на ходу крича:

— Русик, к тебе!

У меня медленно взлетает бровь. Я что, со своей небритой рожей и почти двухметровой горой мышц похож на приятеля шестнадцатилетнего подростка? Или настолько херово выгляжу, что возраст уже вообще не считывается?

Впрочем, вопросы отпадают, когда в коридоре появляется такая же двухметровая шпала. Волосы всклочены, морда, заросшая не меньше моей, а из-под нахмуренных бровей смотрят фирменные Заины глаза.

Что ж, претензия снимается.

— Э-э, ты кто? — хмурится пацан.

— Тимур, — протягиваю ладонь для приветствия и поясняю. — Я к Арине приехал.

— А-а, — тянет он.

На несколько секунд зависает, глядя то на меня, то на протянутую руку. Я за это время успеваю напридумывать всякого, вплоть до того, что сейчас услышу просьбу свалить, но Руслан все-таки пожимает руку и, помявшись, неуверенно говорит:

— Ну, проходи, Аринка в душе.

Аминь. Зая здесь, буквально в нескольких метрах от меня. От этой простой мысли внутри так дергает, что приходится стиснуть зубы.

Руслан кричит матери, что это не к нему, и та вскоре снова появляется в коридоре, вот только прежней легкости на лице уже нет. Смотрит внимательнее, задерживаясь взглядом на моей физиономии, и я невольно расправляю плечи.

Знает?

По тому, как рассматривает, кажется, что да. Или хотя бы понимает, кому именно ее дочь обязана всем свалившимся дерьмом.

— В темноте что-то не разглядела вас, — поясняет она и представляется. — Екатерина Григорьевна.

— Очень приятно, Тимур.

Обмениваемся стандартными вежливыми фразами, за которыми я почти не слежу, слишком занятый попытками понять настрой будущей тещи. Екатерина Григорьевна пока не спешит гнать меня ссаными тряпками — уже хорошо, хотя рассматривает так оценивающе, что чувствую себя не гостем, а сомнительной покупкой, которую доставили без возможности возврата.

Когда приглашает на кухню, благодарно соглашаюсь. Стоять посреди коридора и ждать Заю под этим взглядом было бы совсем невмоготу.

По дороге мельком оглядываюсь. Обычная трешка в новом доме с хорошим, современным ремонтом: бежевые стены, коричневые двери — все спокойное, аккуратное и я посреди этого спокойствия — мятый, заросший, с грязной курткой в руках и таким количеством дерьма за плечами, что хоть не заходи.

На кухне Екатерина Григорьевна предлагает чай. Конечно, не отказываюсь. Я вообще сейчас вряд ли способен отказаться от чего-либо съедобного. Так толком ничего и не поел, а покупать ржд-шные пироги не рискнул: последнее, чего мне не хватало для полного счастья — провести остаток дороги в сортире.

— Налетайте, а то вижу глаза у вас голодные, — говорит меж тем Екатерина Григорьевна, поставив передо мной чай, тарелку с блинами и мясную нарезку, потом садится напротив и продолжает смотреть так, словно по тому, сколько блинов я сожру, будет определять, достоин ли вообще находиться рядом с ее дочерью. У меня, само собой, под таким взглядом кусок в горло не лезет, но благодарно киваю, делая осторожный глоток чая.

— Сколько вам лет, Тимур? — прилетает неожиданный вопрос.

— Двадцать один, а что? — уточняю настороженно, положив на хлеб кусочек буженины и сыра.

Вроде ничего особенного не спросила, но что-то в том, как она это сделала и каким тоном, заставляет напрячься. Смотрю на нее поверх кружки, делаю еще глоток и в следующее мгновение едва не выплевываю чай обратно, потому что Екатерина Григорьевна совершенно спокойно выдает:

— Да вот прикидываю, готовы ли вы стать отцом?

Чай идет куда-то не туда. Покраснев, закашливаюсь так, что перед глазами на секунду темнеет, и тут же получаю по спине мощный хлопок маленькой ладони, потом еще один.

— Мам, прекрати свои шутки, — раздается позади усталый голос Заи, от которого внутри все переворачивается. Она продолжает хлопать меня по спине, а я даже повернуться нормально не могу, чтобы не сдохнуть от удушья, шока и радости.

Зая, моя Зая рядом, касается меня. Я ведь именно ради этого сюда и ехал, вот только сейчас все это нахрен перемешивается с таким ахуем, что в голове не удерживается ни одной нормальной мысли.

— Да какие уж тут шутки, с утра-пораньше с унитазом обнимаешься, — фыркает где-то на фоне Екатерина Григорьевна, добивая меня.

Еще секунду назад я боялся, что меня выставят за дверь, а теперь сижу с недоеденным бутербродом перед носом и пытаюсь осознать происходящее.

Зая что, реально беременна? Но мы же предохранялись.