84. Не бери в голову, бери в рот

Просыпаюсь с ощущением, будто меня долго били: голова тяжелая, во рту сухо, даже веки поднимаются с каким-то нечеловеческим усилием. Несколько секунд смотрю перед собой, не понимая, где заканчивается сон и начинается эта чудесная, новая жизнь, превратившаяся в сюжет «Алой буквы». Тошнота еще проклятая… Живот сводит — а если все-таки беременна?

С кредитом за машину, которую еще хрен продашь, со статьей в трудовой, с Тимуром, который, как ни крути, студент, с грядущим судом? Перспективы, ничего не скажешь, великолепные, а учитывая, что я посмотрела материалы дела — и вовсе.

Оказывается, на момент бабушкиной смерти у отца якобы была инвалидность, а значит, вся эта история вполне может закончиться не моим торжествующим «пошли вы!», а разделом квартиры. Моей квартиры! Той самой, в которой я каждый угол переделывала, доводила до состояния, когда заходишь и, наконец, чувствуешь себя дома. И теперь половину придется отдать этим ублюдкам?

В голове начинает пульсировать сильнее. Вот какой мне сейчас ребенок?

С таким стартовым набором можно было смело рожать в восемнадцать, принципиально ничего бы не изменилось — все равно ни денег, ни работы, ни стабильности.

Господи, ну почему я такая бедовая?! Хочется накрыться с головой одеялом и больше не вылезать, но кто мне виноват?

Знала ведь на что шла, ввязываясь в эти отношения, все знала, и девчонки сколько талдычили, но почему-то решила, что уж со мной ничего не случится, что я — особенная.

Да, такая особенная, что наверняка весь универ на ушах еще год будет стоять.

Криво усмехаюсь. Вот же сучка эта Чернышова! Но ничего-ничего, я это так тоже не оставлю. Слив, конечно, выбил меня из колеи, однако мама права: это действительно не конец света. Переживу, найду новую работу, пусть не сразу и, вероятно, не такую удобную, но найду. В конце концов, люди и не с таким справляются, и я как-нибудь справлюсь. Точнее — мы справимся.

Что ни говори, приезд Тимура придал сил и успокоил мое горящее от неизвестности сердце, проблем от этого меньше, конечно, не стало, но готовность Мингарова разделить их рука об руку вызывает, вопреки общей разбитости, радость и счастливую улыбку.

Девочки наверняка бы сказали, что я дура, каких свет не видывал, но не могу я больше ни злиться, ни в чем-то винить Тимура. Да и в чем его винить? В том, что бывшая чокнулась? Ну, по этой логике у всех тогда рыльце в пушку.

Конечно, на эмоциях я всякого Тимуру наговорила, отчего теперь все внутри сжимается. Таким он в то мгновение был открытым, искренним, готовым стерпеть все, что угодно… Вспоминаю, и глаза обжигают слезы. Честно, поверить не могу, что мой высокомерный, гордый мужлан, игравший на моих нервах, как виртуоз на струнах гитары, способен вот так все бросить, примчаться и молить о прощении, отчаянно шепча, что любит.

А ведь я так ему ничего не сказала о своих чувствах, и сейчас эти чувства топят с головой, стоит вспомнить, как сквозь сон чувствовала осторожное, нежное прикосновение его горячей ладони к животу. Это было так… что ради одних этих ощущений хочется оказаться беременной.

Усмехаюсь и качаю головой. Все-таки дура я неизлечимая. Вокруг натуральный пиздец, а я вся в любви.

Кстати, где она — любовь моя? Провожу ладонью по пустому месту рядом и прислушиваюсь. За дверью негромко бормочет телевизор, но никого не слышно. Поднимаюсь осторожно, голова тут же отзывается тупой болью, приходится несколько секунд посидеть на краю, прежде чем встать.

Провожу руками по лицу, приглаживаю волосы, представляя свой видок и выхожу в коридор, успокаивая себя тем, что идеальной приходится быть женщине, которая не нужна, а любимая — может позволить себе быть любой.

И глядя на маму в объятиях Паши: такую домашнюю в растянутых трениках, с гулькой на голове, патчами под глазами и счастливой улыбкой на отекших после похода к косметологу губах, убеждаюсь в этом. Пашка с нежностью смотрит на нее, будто она — лучшее, что он видел в своей жизни. А ведь у них тоже семь лет разницы, и ничего, мир не рухнул, Паша не обнаружил в какой-то момент, что мама недостаточно юная для его великой, мужской судьбы. Живут, любят друг друга, и мама с ним действительно как за каменной стеной — счастлива, несмотря ни на кого и ни на что.

Может, и у меня с Тимуром получится?

С этой почти робкой надеждой замечаю закрытую дверь на кухню и, поняв, что Тимур наверняка там, уже тянусь к ручке, когда из-за нее доносится резкий мужской голос:

— С какой стати вообще твой брат должен впрягаться в проблемы этой бабы? Мы не благотворительный фонд!

Рука так и остается в воздухе. Все внутри ухает вниз, а к лицу мгновенно приливает жар.

Этой бабы? Замечательное начало.

— А я и не за бесплатно прошу, и не у тебя! — отрезает Тимур.

— Да неужели?! А разве ты не просил отсрочку на две-три недели у брата? Чем ты вообще платить собираешься?! Снять квартиру не можешь, слоняешься, черт знает где! Машину продашь?

Что? Господи, зачем он вообще полез?! Я ведь не просила!

— Это не твое дело! Мы уже обо всем со Степой договорились.

Тимур уже не просто злится, в его голосе появляется та жесткая, опасная нота, от которой обычно хочется немедленно отойти подальше, а я стою под дверью и чувствую себя так, будто меня поймали с протянутой рукой.

Стыдно до тошноты. Хочется ворваться, забрать у него телефон и сказать, что мне ничего не надо.

— Мои сыновья — это мое дело! — продолжает тем временем его отец. — Ты и так уже наломал кучу дров из-за этой бабы. Нравится ее трахать — трахай на здоровье, но решать ее проблемы за наш счет, я не позволю! Ты что, совсем идиот, не соображаешь, в кого нужно вкладывать свои ресурсы, а в кого — нет?

Жар в щеках становится почти болезненным. Оказывается, я еще и невыгодное вложение. Ну, надо же, сама-то считала себя человеком.

— За какой еще твой счет? Что ты, блядь, несешь? Это моя машина, мои деньги, мои ресурсы, в кого и во что их вкладывать, я сам решу. Мне вообще не проблема нанять другого адвоката, но я подумал…

— Господи, да что ты за дурак-то такой?! — едва не взвывает его папаша, а я невесело хмыкаю, ибо знаю, куда сейчас повернет разговор.

И точно.

— Мне казалось ты в этом плане неглупый и понимаешь, что есть женщины для куража, а есть — для жизни…

— О, давай только без твоих упоротых нотаций.

— Это и не нотации, просто я, как отец не хочу, чтобы ты расфуговывал свою энергию куда попало.

— Я без тебя разберусь!

— Ты уже наразбирался, теперь придется судиться, если ты, конечно, не образумишься!

— Я уже говорил, все претензии адресуй другу и его недалекой доченьке!

— Да лучше пусть она недалекая будет, чем не первой свежести. Я вроде растил тебя в парадигме того, что ты достоин лучшего, а не б/у. Если ее до тридцати лет никто так замуж и не взял, о чем это говорит?

У меня даже злость на несколько секунд пропадает, остается чистое, незамутненное изумление.

Не первой свежести? Б/у?

Стою и смотрю на дверь, будто сквозь нее можно увидеть человека, который сейчас совершенно серьезно выдает все это дерьмо за отцовскую мудрость, и начинаю понимать, откуда у Тимура столько доморощенной херни в голове. Не сам придумал, значит. Заботливо вырастили, удобрили, вовремя подвязали, только вот Мингаров, к счастью, все равно выше этого.

— Лишь о том, — отзывается он холодно, — что кругом слишком много долбаебов и, слушая твой бред, я в этом убеждаюсь в очередной раз.

Закрываю глаза. От этих слов не становится менее мерзко, не исчезает унижение, не перестают гореть щеки, но меня накрывает такое острое облегчение напополам с нежностью, что перехватывает горло. Ибо Тимур не оправдывается, не объясняет, что я вообще-то не такая, и заслуживаю исключения из правила. Он просто не принимает само правило и шлет родного отца к черту ради меня.

— Ну, хорошо, умник. Раз ты такой самостоятельный и дерзкий, давай тогда все сам теперь: живи, кормись, учись и со своей бабой решай вопросы. Посмотрим, как ты ей будешь нужен без квартиры, машины с зарплатой студента.

О, пошел ты! — хочется мне войти и показать средний палец, но Тимур справляется и без меня.

В кухне становится тихо, а я продолжаю стоять у двери и впервые задумываюсь о том, что Тимуру наши отношения тоже, оказывается, обходятся недешево во всех смыслах. Это и жертвы, и неприятности, и выбор. Выбор, который он делает в мою пользу.

Внутри все сжимается, ибо меня так редко выбирали в этой жизни, практически никогда, а он… пусть не сразу, но в главном. Сглатываю, осторожно нажимаю на ручку и захожу в кухню.

Тимур стоит у окна, опустив голову. Даже со спины видно, как напряжены его плечи.

Подхожу и, ничего не говоря, прижимаюсь к нему, обнимая за пояс. Утыкаюсь лицом между лопаток и на несколько секунд закрываю глаза, дыша им.

— Я не знала, что все настолько плохо, — шепчу, прижимаясь крепче.

Его ладони накрывают мои сразу же.

— Не бери в голову, — отмахивается, не скрывая при этом горечи.

— А куда взять? В рот? — иронизирую, целуя его между лопаток, чтобы просто немного подбодрить. И да, получается.

Тимур, засмеявшись, разворачивается и, качая головой, щелкает мне легонечко по носу. Смотрю на него снизу вверх и сгораю от нежности. Такой он родной, настоящий, мой, только мой. Заключив его небритое, измотанное, но такое красивое лицо в ладони, выдыхаю то, что самой себе-то никак не могла озвучить:

— Люблю тебя. Очень сильно люблю. Без квартиры, без машины и даже без зарплаты студента.

Тимур, усмехнувшись, сглатывает тяжело, и ничего не говоря, просто зарывается ладонью в мои спутанные волосы, прижимая к себе так крепко, что становится трудно дышать. Впрочем, мне и не надо, лишь бы стоять с ним вот так и знать — все взаимно, все одно на двоих.