Глава 15

На следующий день

— Мамуль, тетя Люба передала свой фирменный заливной пирог с индейкой, — стараюсь говорить легко и непринужденно, не решаясь подвести к главной теме.

Обстановка не располагает к серьезной беседе. Мы на скамейке во дворе реабилитационного центра, а рядом прохаживается Вячеслав Никитич, бессменный мамин телохранитель. Чем ближе мы знакомимся, тем сильнее он мне нравится. Сдержанный, интеллигентный и строгий, но столько добра в его глазах и тепла в каждом действии, что мама оживает и расцветает рядом с ним. Правда, вида не подает, держит дистанцию, храня верность мужчине, который ни во что ее не ставит.

При мысли об отчиме внутренности скручивает спазмом, а легкие парализует. Вчерашняя сцена всплывает перед глазами – не отмахнуться от нее, не стереть из памяти. Ощущение, будто это не маму, а меня предали, растоптали, изваляли в грязи. Убили веру в семью, к которой я и так не стремилась, но сейчас… боюсь ее, как огня.

Никому нельзя доверять в этом мире, никого нельзя подпускать близко, никто не умеет любить в горе.

— Ты к Любе пошла ночевать из-за Семена? – хмуро спрашивает мама, устремив на меня испытывающий взгляд. Покосившись на врача, продолжает еле слышно: — Он звонил мне утром…

— На меня жаловался? – горько усмехаюсь, откидываясь на деревянную выгнутую спинку и отворачиваясь. Наблюдаю, как дуновением осеннего ветра с раскидистого клена срываются пожелтевшие листья — и кружатся в незатейливом танце. Закусываю губу, когда они падают мне под ноги. Природа умирает, чтобы обновиться, а я застряла в вечной зиме – и не могу выбраться.

— Да, — мама подтверждает мои худшие догадки, но не успеваю возмутиться, как она произносит неожиданно строго: — Я сказала ему не лезть в твою жизнь.

— Что? – удивленно вскидываю бровь и пристально смотрю ей в глаза.

— Семен пообещал тебя больше не цеплять. Если не сдержит слово, сразу звони мне. Я найду способ на него повлиять, — нервно потирает ладони. Подаюсь вперед и перехватываю их, пытаясь согреть. Ледяные. — Его не касается, с кем ты проводишь время. Передо мной ты тоже не обязана отчитываться. Но, прошу тебя, будь осторожнее, — пытливый взор скользит по мне, медленно сканируя и считывая эмоции.

— Я устроилась няней, — открываю правду, точнее, ее наиболее удобную и приличную часть. Благоразумно умалчиваю о предложении Виктора. – К мальчишкам-пятилеткам. Время от времени мне придется оставаться с ними на ночь, чтобы присматривать. Ничего криминального, мам, меньше Семена слушай, — отмахиваюсь.

— Не буду, — кивает, однако при этом вздыхает с облечением. Видимо, отчим выставил меня последней шалавой. – Тем не менее, выходные дни ты можешь проводить дома. Возвращайся, пожалуйста, не слоняйся по соседям. Это твоя квартира.

— Разве не Семена? – уточняю с вызовом, вскинув подбородок.

— У нас с ним договор, — мать не выдерживает зрительного контакта, опускает голову, изучая листву под большими колесами инвалидной коляски. – Он не посмеет тебя выгнать.

— Так слепо веришь ему? – жестко перебиваю. – Зря. Вчера он как раз угрожал выселить нас обеих.

— Я поговорю с ним об этом, — сдавленно сипит мама и дергает шерстяную кофту на груди. Распахивает, будто ей жарко, хотя день сегодня сырой и промозглый. – Больше… не повторится.

Подаю ей стаканчик остывшего кофе из нашей любимой кондитерской, заставляю сделать глоток.

— Давайте вернемся в здание, София Павловна, — мгновенно реагирует врач и оказывается рядом, наклоняясь к ней.

— Оставьте нас, Вячеслав Никитич, хотя бы на пять минут. Мне надо пообщаться с дочерью. Это важно, — подчеркивает она с нажимом.

Доктор тяжело вздыхает и, стиснув зубы, разворачивается к площадке с тренажерами. Заводит разговор с одним из пациентов, однако боковым зрением присматривает за мамой.

— Напрасно ты так с ним, он хорошо к тебе относится, — укоряю ее.

— Это лишнее, — бубнит приглушенно, словно чувствует себя виноватой.

— Из-за Семена? – вспыхиваю, сгорая от вопиющей несправедливости. – Не стоит он того. Он… — сглатываю и выпаливаю на рваном вдохе: — Он изменяет тебе. Вчера я застала его дома с девушкой примерно моего возраста. Собственно, поэтому мы и поругались.

Осекаюсь, пропуская информацию о его грязных намеках в мою сторону. Достаточно для мамы потрясений – она и так бледнеет, прижимая ладонь к груди.

— Хм-м, ожидаемо, я давно его подозревала. Какой мужчина будет хранить верность инвалиду? — цедит сквозь зубы, с трудом скрывая жгучую обиду. Одно дело догадываться, а другое – знать наверняка. В том, что мама мне поверила, я не сомневаюсь.

— Собираешься дальше его терпеть? Позволишь ему вытирать об себя ноги? – взмахиваю повлажневшими ресницами. – Ты заслуживаешь лучшего.

— На себя мне плевать. Меня волнуешь только ты. Квартира переписана на него, так что придется смириться, пока что-нибудь не придумаем, — сорвавшись, прячет лицо в ладони. — Боже, ну какая же я дура. Вообще не соображала, что делаю. Семен поклялся заботиться о тебе, а я… жить не хотела.

— Не смей так говорить, — порывисто обнимаю ее, поглаживаю по спине, а сама глотаю соленые слезы. – Ты мне очень нужна. Ты, а не жилье. Я в жизни сама всего добьюсь, но без тебя точно не справлюсь. Ближе у меня никого нет, мам. Не будь эгоисткой! Борись! – повышаю голос.

Тяжелые шаги и предупреждающие покашливания заставляют нас оторваться друг от друга. Успокаиваемся обе, синхронно стираем влагу со щек, выдавливаем из себя вымученные улыбки. Встретившись взглядами, расслабленно смеемся. Как в зеркало смотрим. Одинаковые. Родные.

— Добрый день, Назар Егорович, — приветствую директора, который взволнованно изучает нас, спрятав руки в карманы. Убедившись, что мама в порядке, смягчается.

— София Павловна, вы не забыли, что сегодня должны успеть переехать новую палату? – снимает ее коляску с тормоза, заходит маме за спину, чтобы перехватить управление. – Попрощайтесь.

— Что? – подскакиваю со скамьи. — Куда? — спешу следом за ними. — Выселяете из "випки"? Я доплачу, прошу вас, подождите, — касаюсь локтя Богданова, и он останавливается.

— Нет, что вы, Лилия, я бы без предупреждения такого не сделал. Все по плану, не беспокойтесь, — горячо заверяет меня. — Просто освободилась более комфортная палата. Люкс, можно сказать, президентский, — шутливо ухмыляется, толкая коляску. — Для леди.

Мама оборачивается, изумленно пожимает плечами и одними губами лепечет: «Я думала, это ты организовала».

— Так, на какие деньги? – не унимаюсь. – Назар Егорович, сколько я должна?

— Ничего не нужно, Лилия, — передергивает плечами, будто я задаю неудобные вопросы. — София Павловна, вы утром не завтракаете, пока не сдадите анализы, — переключается на мать и небрежно бросает: — Начнем собирать документы и готовиться к операции.

— Как? – ахаем в унисон с мамой.

— Какая сумма необходима? Мы же еще не договорились, — шиплю, чтобы слышал только доктор, и часто дышу, ускоряя шаг. – Вдруг мне не хватит?

— Мы пока что просто начнем. Процесс муторный, — чеканит он, заканчивая разговор. На меня не смотрит и в целом ведет себя подозрительно.

— Пока, доча, — успевает махнуть мне рукой мама, пока Богданов везет ее по пандусу.

Растерянно киваю в ответ, провожаю их взглядом вплоть до входа в центр. Когда они скрываются внутри, я возвращаюсь на площадку. Направляюсь прямиком к врачу-реабилитологу, но он собирается ретироваться. Натянуто улыбнувшись мне, поворачивает к зданию.

— Вячеслав Никитич, стоять! – цепляю его за рукав. — Хотя бы вы не станете мне лгать? Что происходит? Я чувствую, от меня что-то скрывают.

— Лиля, меня Богданов четвертует… — бегает глазами по территории, будто директор может выскочить из ближайшего куста.

— Я буду нема как рыба! – шепчу умоляюще. — Не выдам вас, мамой клянусь.

— Не надо мамой, — выставляет ладони. — Что ж, ладно, — отводит меня в сторону, подальше от пациентов. — Один человек согласился оплатить операцию Софии. Деньги уже поступили на счет.

— Кто он? – еле двигаю онемевшими губами. Кажется, заранее знаю ответ, но это не укладывается в моей голове. Неужели он настолько уверен в себе?

— Ваш будущий муж, — Вячеслав Никитич делает паузу, во время которой мои глаза от шока превращаются в два блюдца. – Виктор Воскресенский. Он был здесь вчера.

— З-зачем? – глупейший вопрос слетает с губ.

Цель Воскресенского четкая и ясная, как божий день, — и не имеет ничего общего с благотворительностью. Как бы мне ни хотелось верить в искренность его намерений, но больше похоже на тонкий расчет. Операция мамы оплачена, маховик запущен, так что я не смогу отказать. Не в моей природе – брать что-то, не оплатив. Не в привычках Виктора – помогать безвозмездно. В мире бизнеса, в котором он вращается, все решают деньги и взаиморасчет.

— Не знаю деталей, Воскресенский просил не афишировать. После встречи Богданов раздал поручения касательно вашей матери и приказал молчать о его визите, — сообщает Вячеслав Никитич, и это немного не вяжется с моей теорией. Впрочем, может, Воскресенский хотел сообщить мне новость лично и сразу поставить перед фактом, перерезав любые пути отступления. Вынудить экстренно принять решение, выгодное ему.

— Спасибо, — шепчу вслед уходящему доктору.

Почувствовав слабость в ногах, опускаюсь на ближайшую скамейку. Запрокинув голову, впиваюсь пустым взглядом в красно-желтые кроны деревьев. Сквозь поредевшую листву пробивается по-осеннему нежный луч солнца, падает на лицо, скачет зайчиком по щекам. Морщусь, прикрыв один глаз, и кривлюсь в некоем подобии улыбки.

— Надо решить, что делать, — шумно выдыхаю, мысленно встряхнув себя и собрав ничтожные остатки иссякающих сил.

Срываюсь в истеричный хохот. Согнувшись чуть ли не пополам, прикрываю лицо холодными ладонями. То ли смеюсь, то ли уже плачу.

Я в ловушке. Исход очевиден. Воскресенский был прав, когда сказал, что мы нужны друг другу. Не знаю, как я ему, но он мне жизненно необходим. Точнее, его финансы и покровительство.

— Продажная тварь, — ругаю себя с усмешкой. – Да и к черту все!

Подрагивающей от нервного возбуждения рукой нащупываю телефон в сумке, на автомате нахожу номер Воскресенского, набираю его лихорадочно, чтобы не передумать. Прокручиваю в голове наш гипотетический диалог – и в каждой версии остаюсь побежденной. Я готова сдаться и подчиниться без лишних слов, но долгие гудки не позволяют мне этого сделать.

Звонок обрывается. Потом еще один. Следующий постигает та же участь.

Вызываю контакт снова и снова. Телефон горит в моих руках. Нервы натянуты, как тонкие струны. И с треском лопаются, когда звучит щелчок соединения.

— Клиника. Добрый день, — недовольно, с оттенком раздражения здоровается женщина. — Виктор Юрьевич общается с врачом и не может подойти к телефону. Пожалуйста, перезвоните через полчаса.

Не успеваю ничего сказать, лишь открываю рот, как она отключается. Кажется, женщина не имела права отвечать, однако я достала ее повторяющимися звонками. Кто она для Виктора?

Гипнотизирую взглядом потухающий дисплей. Соображаю туго. Приходится прокручивать слова грубой женщины по кругу, воспроизводя каждое в сознании.

Клиника… Врач… Что-то случилось с мальчишками? Леденею от ужаса, лишь подумав о них.

Настойчиво звоню опять. От переживаний не могу оставаться на месте – шагаю вдоль аллеи, считая плитки под ногами. Как только появляется связь, я рявкаю в трубку так грозно и резко, что поблизости с щебетом разлетаются птицы:

— Не смейте отключаться! Что случилось с детьми Воскресенского?

— Какие дети? – теряется медсестра приемной, если я правильно поняла. — Причем тут они? Виктор Юрьевич приехал на прием к своему лечащему врачу.

— А что с ним? – вырывается прежде, чем я закрою ладонью рот. Это лишняя информация, меня она не касается. На линии повисает пауза. Я молчу, потому что никак не могу сложить картинку в голове, а она… Надеюсь, не заблокировала телефон?

— Кем вы ему приходитесь? – доносится спустя время. Вкрадчиво и с подозрением.

— Я его жена, — выдаю смело и вновь ругаю себя за импульсивность. — Лилия Воскресенская, — краснею то ли от собственной лжи, то ли от того, что она может превратиться в правду. С другой стороны, мне не за что винить себя. Вчера Виктор представился моим мужем, а сегодня я использую его же козырь. Мы квиты.

— Хм, тогда вы должны быть в курсе, — резонно отмечает медсестра. – Извините, это врачебная тайна. Я не могу озвучить его диагноз по телефону. Если хотите, я передам Виктору Юрьевичу, что звонила жена, и он…

— Не надо, я… — испуганно выпаливаю. – Я сама перезвоню. Как вы и рекомендовали, через полчаса. Извините за беспокойство. До свидания.

— Всего доброго. Будьте здоровы, — бросает дежурную фразу.

Остаюсь наедине с противоречивыми, терзающими душу эмоциями. Под ногами будто землетрясение в десять баллов. В груди – неистовый ураган, ломающий ребра. В раскалывающейся голове один вопрос: «Что с ним?»