Глава 17

Лилия

— Я в вас не влюблюсь, — выпаливаю на одном рваном дыхании, зябко клацая зубами.

Виктор сводит брови, недовольно вбирает носом воздух и впивается в меня непроницаемым взглядом. Хмурится, пряча руки в карманы. В ответ – ни слова, ни звука, ни лишнего жеста. Лицо как гранит, потемневшее и жесткое. Воскресенский стискивает губы, превращая в тонкую полоску. Упорно молчит, будто испытывая меня на прочность. Но внутри меня уже что-то надломилось, еще днем, и теперь трещина проходит сквозь все тело, паутинками рассекая органы.

— Само собой, – добавляю тихо, но убедительно, чтобы у Виктора не осталось сомнений.

Не влюблюсь. Но выясню, что с ним, и попробую помочь. Мальчишкам нужен отец, а не чужая тетя, даже привязанная к ним, как я…

Воскресенский становится мрачнее грозовой тучи. Ощущение, будто через секунду внутри дома разразится ливень опаснее и беспощаднее того, что хлещет за окном.

Вздрагиваю, поежившись от холода. Хочу обнять себя, чтобы согреться, но руки безвольно свисают вдоль тела. Я промокла насквозь, тонкий плащ потяжелел, а с подола капает вода и впитывается прямо в ворс ковра. Наверное, дико дорогого. Неловко вдвойне, когда я осознаю, что не успела снять грязную обувь.

Импульсивно делаю шаг назад, но на запястье вдруг защелкивается огненное кольцо. Тело бросает в жар, сердце неистово выбрасывает кровь и качает по венам. Срываюсь в адскую пучину прищуренного взгляда, забываю о холоде и дискомфорте.

— Подожди, — доносится будто из параллельного мира. — Почему ты в таком виде, Лиля?

Виктор стоит очень близко, почти касается торсом моей груди, скрытой под слоями мокрой одежды. Поэтому мне стало теплее. А горячий наручник на запястье – это всего лишь его ладонь. Воскресенский убирает ее, как только я опускаю расфокусированный взгляд на место сплетения наших рук.

— Промокла, пока бежала сюда с остановки, — честно признаюсь, но спотыкаюсь об искреннее недоумение. – Я добиралась к вам с пересадками. Но ни один автобус все равно не заезжает в коттеджный поселок.

— Разумеется, нет, — хмыкает, изучая меня, как подопытную мышь. — Ты могла позвонить мне или Игорю и попросить тебя забрать, — напрягает губы, размышляя о чем-то, а в следующую секунду уверенно, с налетом усталости выдает: — Но ты бы этого никогда не сделала.

Не выдержав зрительного контакта с Воскресенским, я продолжаю говорить с его рубашкой, невольно замечая влажные пятна на выглаженной ткани. Все-таки он испачкался, когда пытался меня остановить.

— Нет, но… Все равно у меня телефон разрядился, — пожимаю плечами. – Я оставила его в учительской, пока проводила занятия. Когда вспомнила, то успела лишь заметить пропущенные вызовы от вас… И все, батареи больше ни на что не хватило, — оправдываюсь, как школьница.

— Ты рассеянна, — проговаривает Виктор, будто мысленно составляет список моих характеристик и ставит плюс или минус.

Он не знает, что я со вчерашнего дня не была дома. Просто не рискнула встретиться с отчимом еще раз, хоть мама и убеждала, что провела беседу с Семеном и теперь он слова плохого мне не скажет. Однако я по-прежнему чувствовала на себе его липкий, скользкий взгляд – и не могла побороть брезгливость.

В итоге, приехала к Воскресенскому. Растрепанная, мокрая, без сменных вещей. И без идей в голове, о чем мы будем говорить. Я не готова обсуждать условия сделки. Я понятия не имею, каково это – быть фиктивной женой. Кажется, я должна задать будущему «партнеру» вопросы, озвучить свои условия, но… Я просто поддалась порыву души – и очнулась лишь на пороге его дома.

— Лиля! Сработало! – орут мальчишки, вылетая из кухни и толкая друг друга по пути.

— Что? – концентрирую на них все внимание.

Сияющие, счастливые, бегут вприпрыжку ко мне. Размахивают руками.

— Мы сидели тихо и слушались, чтобы ты вернулась, — наивно сдают все секреты. И мне они категорически не нравятся. Даня и Леша не роботы, чтобы действовать по заданной программе.

— Манипулировать детьми непедагогично, — чеканю строго, не вовремя включив режим воспитателя. – Они совсем малыши, и у них только формируются характеры. Важно не сломать их.

— Это не я… — Виктор поднимает ладонь, выставляя указательный палец. В его тоне проскальзывают забавные ребяческие нотки. Будто двоечник, не выучивший урок, оправдывается перед учителем.

Тем временем дети, воспользовавшись нашим замешательством, с разгона врезаются меня и обнимают. На инстинктах я накрываю их обоих руками, словно наседка цыплят, защищая от всего мира. Почти прижимаю к себе, но стекающая с рукавов вода отрезвляет меня.

— Я же намочу вас, — одергиваю ладони. Отстраняюсь от смеющихся мальчишек. Они разглядывают себя, оттряхивают футболки, шмыгают носами и дразнят друг друга, выкрикивая: "Мокрая курица".

— Так, Даня и Леша, марш наверх переодеваться, — опомнившись, Виктор грозно командует нами. – А тебе, Лиля, нужен горячий душ. Потом ужин. А после… — сбавляет тон: — мы обсудим детали сделки. Наедине, — уточняет, покосившись на детей.

Наедине.

Простое слово заставляет меня вспыхнуть. А ведь с мужем придется часто бывать… наедине. Когда речь идет о любимом или хотя бы о друге, то проблемы нет. Но с Виктором мы посторонние люди, и это первый камень, о который я спотыкаюсь. Сколько еще их будет на пути к браку, и смогу ли я преодолеть все.

* * *

Душ принимаю впопыхах, потому что мне некомфортно делать это в чужом доме. Слишком интимно — стоять полностью обнаженной под струями горячей воды, ступать босыми ногами по контрастно прохладной плитке, видеть себя в запотевшем зеркале, в которое каждое утро смотрится… он. Неловкость достигает максимума, когда я натягиваю на себя его футболку, вбираю носом едва уловимый мужской запах, кутаюсь в халат отнюдь не женского темно-синего цвета и необъятного размера. Ныряю в огромные тапки и утопаю в них.

Виктор мог бы подобрать для меня что-нибудь из вещей персонала… Например, форму Альбины, хоть меня передергивает от одной мысли, что пришлось бы надеть то, что касалось тела этой неприятной дамы. Тем не менее, я бы поняла такое решение хозяина дома и приняла бы. Но он почему-то дал мне личные вещи, словно мы и правда супруги – и не брезгуем друг другом. Впрочем, возможно, Воскресенский выбросит халат и сожжет футболку после меня. Пусть. Только, если честно, я не хочу об этом знать.

В свою очередь, на удивление спокойно реагирую на мягкий хлопок, обволакивающий кожу и ненавязчивый аромат. Нет такого отторжения, которое я ощущала каждый раз, когда бросала в стирку вещи Семена. Нет гадливости, дрожи и подсознательного страха.

Может, я зря расслабилась.

Подсушив мокрые волосы полотенцем, собираю их в тугой пучок, завязывая узлом на макушке. Смахнув влагу с поверхности зеркала, мельком оцениваю свое отражение. Румяная, распаренная, укутанная чуть ли не по горло, я выгляжу смешно и глупо. В таком виде не проводят деловые переговоры, однако я, расправив плечи, выхожу из ванной.

В гостиной непривычно тихо, в комнате на втором этаже горит свет, а я интуитивно бреду на кухню. Потолочная лампа выключена, и в тусклом теплом сиянии абажура Виктор, склонившийся над столом, кажется эфемерным. Словно он исчезнет, если дотронуться.

— Виктор Юрьевич? – неуверенно окликнув его, мнусь на пороге, не решаясь приблизиться.

Он отрывается от планшета, поднимает голову, на миг задерживает на мне взгляд – и уже в следующую секунду отворачивается, возвращаясь к делам, которыми занимался до меня.

— Проходи, Лиля, присаживайся, — небрежно кивает на стул по левую руку от себя.

На меня больше не смотрит, но это к лучшему. Мой вид может заставить его передумать. Я в принципе не дотягиваю до роли жены богача, а в данный момент и вовсе выгляжу убого. Потеряв всякий интерес ко мне, Воскресенский водит пальцем по дисплею, сосредоточенно изучая архиважную, судя по его напряженному лицу, информацию. Обнимаю себя руками, судорожно растирая плечи, делаю пару шагов – и опять останавливаюсь, врастая в пол.

— Где мальчишки? – пытаюсь наладить контакт.

— Наверху в детской, — не сводя глаз с планшета, холодно произносит. — Я включил им мультики. Скорее всего, ты начнешь читать лекцию о вреде телевизора, — смахивает пальцем страницу, открывает другой сайт, и свет от экрана становится ярче, озаряя его волевой, будто высеченный из черного мрамора профиль. – Я согласен и знаю, что это непедагогично, — едва заметно ухмыляется.

— Молчу, — слегка приподнимаю уголки губ. – Почему вы не с ними?

— Жду, пока ты поужинаешь, и мы поговорим, — жестом указывает на стол, сервированный на одного человека.

Мы одни в доме, даже управляющей нет, не говоря о прислуге, а значит, Виктор подготовил все это сам. Для меня. Дико непривычно и совсем не вяжется с образом ледяного, важного, горделивого бизнесмена, с которым я его ассоциировала.

— Я не голодна, — сажусь, но отодвигаю от себя тарелку с остывшей лазаньей. – Мы можем начинать прямо сейчас, — пытаюсь подвернуть чересчур широкие рукава халата, чтобы не мешались, однако путаюсь в них. Ладони дрожат, дыхание сбивается, а я сама невероятно нервничаю на пустом месте.

Дергаюсь и застываю, как парализованная, когда Виктор откладывает планшет и подается ко мне. Подцепляет пальцами края махровой ткани.

— Когда ты ела? – уточняет, помогая мне справиться с непослушными рукавами.

— Утром, — слетает с губ, а в желудке предательски урчит.

— Ты побледнела, — исподлобья изучает меня с прищуром, не подозревая, что моя реакция связана с его удушающей близостью. — Не нужно доводить себя до голодного обморока. Ешь, — приказывает и резко отстраняется.

Тянется за стаканом сока, залпом выпивает половину, будто мучается от внезапно накатившей жажды. Прикрывает лоб ладонью, касается пальцами висков, машинально массируя. Опомнившись, убирает руку. Кажется, это движение вошло у него в привычку – и он неосознанно делает его, даже когда нет необходимости.

— Как вы? – выпаливаю порывисто. — Я имею в виду… Утром у вас болела голова. Сейчас все в порядке?

Врезаюсь в невидимую бетонную стену, которую воздвигает между нами Воскресенский. Его морозный взгляд пробирает до мурашек, заставляет меня скукожиться и плотнее укутаться в халат.

— Как много тебе рассказала медсестра, когда ты позвонила и представилась моей женой? – усмехается, сопоставив факты и сделав верные выводы. От его проницательности не скрыться.

— Ничего конкретного. Сослалась на врачебную тайну, — говорю правду, ведь Воскресенский чувствует ложь на расстоянии. Нет смысла юлить и выворачиваться.

— Хм, я был худшего мнения о ней, — потирает подбородок и умолкает.

Важный разговор повисает в воздухе, и я беру на себя смелость подтолкнуть его:

— Раз уж я согласилась на брак на ваших условиях, вы расскажете, что с вами?

— Опухоль. Неоперабельная. Врачи дают год. Точнее, уже меньше. Поэтому мне нужен кто-то надежный и честный, кто присмотрит за детьми, когда меня не будет, — чеканит ровным тоном, будто озвучивает обыденные вещи.