Глава 44

Лилия

— Вячеслав Никитич, присмотрите за нашими озорниками? – стараюсь сохранять бодрый тон и улыбку на лице. – Минут пять, и мы их домой заберем, — пропускаю Даню и Лешу в ординаторскую, а сама останавливаюсь на пороге, вопросительно смотря на доктора.

— Да, но… — он приподнимается из-за стола, беспокойно выглядывает в сторону маминой палаты. – Что-то случилось? Может, помощь нужна? – потирает рукой гладко выбритые щеки, массирует переносицу, роняя очки на чью-то историю болезни.

— Нет-нет, — выставляю ладони перед собой и спешу его успокоить. – Мама в порядке. Нам поговорить надо, — чуть слышно признаюсь, не вдаваясь в подробности.

Взволнованно оглядываюсь, но через небольшую щель в дверном проеме сложно понять, что происходит в маминой палате. Верю, что Виктор любую ситуацию сможет держать под контролем, но все-таки не хочу надолго оставлять их наедине.

— Слушайтесь дядю Славу, — наклонившись к мальчишкам, по очереди чмокаю их в щечки. – Не балуйтесь, хорошо?

— Мам Лиля, а ты нас теперь бросишь? – неожиданно выдает Даня, хватаясь пальчиками за мой рукав.

— Ни за что на свете, — сжимаю его ладошку. — С чего ты взял, милый?

— Бабе Соне не понравился наш папа, — важно заявляет Леша и хмурится.

Не понравился... Мягко сказано.

Мама отвергла моего мужа, забраковала, не благословила нас, и от осознания этого ноет сердце, будто мне вогнали нож между ребер. Я в ловушке. Разве можно выбрать между двумя любимыми, одинаково дорогими людьми?

— Глупости. Бабушка устала, — называю ее так, а у самой голос дрожит от сомнений. Вдруг и правда никогда не примет мою новую семью? После того, что она узнала о Викторе и его бизнесе… Нет! Я должна убедить ее, что он другой. – Я же вам говорила, ей нужно отдохнуть.

— М-м-гу, — недоверчиво мычат ребята и зеркально хмурятся.

— Клянусь, я вас не оставлю, — произношу негромко, но четко и по-учительски строго. — Я вас очень люблю!

— А папу? – допытываются, смущая меня перед врачом.

— И папу, — фырчу чуть слышно.

Встречаемся взглядами с Вячеславом Никитичем – и улыбаемся друг другу. Я — смущенно и с благодарностью, он – ободряюще и с пониманием.

«Спасибо», — лепечу без звука, а он читает по губам. Подмигивает мне и завлекает близнецов:

— Хотите скелет покажу?

— Ого! Настоящий?

От детских переживаний не остается и следа, будто мальчишкам мгновенно стерли память. Атмосфера в ординаторской теплеет и становится уютной, беззаботной. Чего не скажешь о палате мамы. От нее на расстоянии веет мрачным напряжением. Обстановка по ту сторону двери накалена до предела. Достаточно одной вспышки – и весь реабилитационный центр взлетит на воздух. Я же исполняю роль огнетушителя, в то время как у самой душа горит, разлетаясь искрами и выжигая дыру внутри. В огромном, жестоком мире есть лишь два взрослых человека, способных заполнить эту пустоту. Но они не принимают друг друга, и для меня это катастрофа. Персональный апокалипсис.

Врываюсь без стука – и ловлю обрывки фраз. Слуха касается срывающийся, обреченный всхлип мамы:

— Не обижайте мою Лилю. Она всего лишь ребенок…

— Мамуль, я давно выросла, — прерываю тяжелую беседу.

В стрессовой ситуации внезапно собираюсь и включаю режим «училки», как шутил надо мной Виктор. Спокойным, холодным взглядом прошу его пересесть и уступить мне место, отодвигаю стул к тумбочке, а сама опускаюсь на постель рядом с мамой. Ее лихорадит, будто от высокой температуры, и я заботливо прижимаю ладонь к влажному лбу, стираю испарину с искаженного горечью лица.

— Я достаточно взрослая, чтобы услышать правду о том, что с тобой случилось шесть лет назад. И уж тем более, имею право знать, какое отношение к этому имеет мой муж, — украдкой смахиваю остатки слез со щек. Подавляю эмоции, потому что их и так переизбыток в замкнутом пространстве.

— Муж, — повторяет как в бреду. – Лилечка, не надо это тебе. Все в прошлом. Не будем, — косится на Воскресенского.

— Мам, мы с Виктором в безопасности. Он защитит нас, я ему доверяю, — гипнотизирую ее.

Медлит. Мечет взгляд от меня на мужа — и обратно. Задерживает дыхание, устанавливает со мной зрительный контакт, забираясь в самое сердце, где бережно хранится моя любовь к Виктору. Как по щелчку переключателя, прекращает дрожать и плакать.

— Шесть лет назад я работала в компании Воскресенских, — выпаливает как на духу, словно стена, которой она окружала себя все эти годы, обрушилась в момент и выпустила на волю всех призраков прошлого.

Крепче сжимаю ее руку в знак поддержки. Киваю, побуждая продолжать. Мама впервые говорит о травме, и мне важно, чтобы она не замолчала.

– Я пострадала на их объекте, — гремит, как приговор.

Искоса посматриваю на Виктора, изучаю его нахмуренное, задумчивое лицо, вслушиваюсь в бархатный голос.

— Я проверял, вашей фамилии нет и никогда не было в штатном расписании, — качает он головой. — По новостям и документам, которые мне удалось найти, это был несчастный случай, к которому наша компания не имела никакого отношения.

— Я работала неофициально, такое было условие Воскресенского, а мне очень нужны были деньги. Юрий все тщательно скрыл сразу же после того, как меня увезли прямо с рабочего места с переломанным позвоночником. Благо, хоть другие строители скорую вызвали, иначе он оставил бы меня там подыхать. Позже всем заткнули рты: и врачам, и работникам, — мама делает паузу, отворачиваясь к белоснежной стенке. Сделав глубокий вдох, продолжает на рваном выдохе в пустоту: — На объекте были жесткие нарушения техники безопасности. Юрий экономил буквально на всем, чтобы сократить смету на строительство. Мне как-то попался на глаза проект, и я открыто обратила его внимание на ошибки. Он лишь посмеялся в ответ, ехидно бросив, что все так и задумано. Я попыталась поспорить, но он прозрачно намекнул, что вышвырнет меня без зарплаты, если буду совать нос не в свои дела. Или разберется со мной радикально, если вздумаю сообщить куда-нибудь о нарушениях.

— Вить? – поворачиваюсь к Воскресенскому, который впитывает в себя каждое слово матери. Размышляет.

— Я в курсе, о каком объекте речь, но я вообще не касался его, — медленно произносит после секундной заминки. — Им полностью занимался отец при участии Османова, однако от моего зятя толка мало, поэтому его даже в расчет не беру. Исполнитель мелких поручений, принеси-подай, не более того. Если вы, София Павловна, не были оформлены, то неудивительно, что я не смог докопаться до деталей. Вас словно никогда не существовало, и нет никаких связей с нашей фирмой, — устремляет взгляд на маму. – Почему вы не заявили тогда? По горячим следам можно было доказать, что фактически вы работали в строительной компании, и даже потребовать компенсацию. Вам же стало бы гораздо легче, если бы вы приняли деньги моего отца. И Лиле не пришлось бы… — резко обрывает фразу и кашляет в кулак.

— Я хотела! Не столько ради его грязных денег, сколько ради справедливости! Чтобы никто больше не пострадал. Все время, что я работала на объекте, я думала о том, как вывести Воскресенского на чистую воду. Но не успела. Сразу же, как я попала в больницу, Юрий угрозами заставил меня заткнуться. Когда я сказала, что мне плевать на себя, пообещал отыграться на дочке, — что-то внутри нее ломается на этих словах, слабый свет в глазах тухнет. Мама сильнее прижимает мою ладонь к груди, не хочет меня отпускать. Косится на обручальное кольцо со страхом, как на наручники или кандалы, в которые меня заключили обманом. Опустив мокрые от слез ресницы, цедит сквозь зубы, обращаясь к Виктору: — А как сейчас Юрий относится к своей невестке, которую шесть лет назад грозился закатать в бетон, что ни одна ищейка не найдет тело? Или он сделал вид, что не узнал нашу фамилию?

— Отец умер год назад, — звучит таким стальным, морозным тоном, что мне становится не по себе.

— Прости, Виктор, но не могу сказать, что сожалею, — чужим, жестким тоном произносит мама, и я не узнаю ее.

Ошеломленно всматриваюсь в пугающе темные глаза, наполненные мраком и ненавистью, и переживаю, что весь свой негатив она переносит на моего мужа. Видит в Викторе его отца – и никак не может разграничить их, а ведь они разные! Две противоположности, два полюса, у которых нет точек соприкосновения, кроме кровных уз.

Я ни в одного мужчину не верила так слепо и беззаветно, как в Виктора. Разве что… в моего папу. Не понимаю, как мама не видит, что он такой же добрый и благородный?

— Мамуль, прошу тебя, все уже в прошлом, — уговариваю ее, кажется, делая еще больнее. – Его больше нет. Тебе некого бояться.

— Понимаю и полностью разделяю ваши чувства, София Павловна, — неожиданно соглашается с ней Воскресенский. – Лилю я бы и сам ему не простил, — цедит с холодным металлом в голосе.

Глухо прорычав какие-то проклятия, он подается ближе и укладывает ладонь на мое колено. Накрываю ее свободной рукой, с теплом и участием улыбаюсь мужу. Но он вдруг мрачнеет, будто опять запрещает себе быть со мной. Поворачивается к маме, которая неотрывно следит за тем, как мы обмениваемся мыслями. Это даже не общение, а сплетение душ. Невидимые нити между нами опасно натягиваются, когда Витя убирает руку и отодвигается, но я не могу позволить хрупкой связи оборваться под действием внешних невзгод. Мы сильнее, особенно когда вместе.

— Я действительно не в курсе, что произошло на том объекте, — повторяет Воскресенский с нажимом. — Я его никогда не курировал. После смерти отца он перешел Османову, мужу моей сестры – и сейчас под его управлением.

— Очень удобно, — недоверчиво хмыкает мать. – Значит, продолжаете калечить работников в своей компании? И Лилечку во всю эту грязь втягиваете?

— Зачем ты так? – перебиваю ее, пока не наговорила лишнего от обиды. – Все, что случилось с тобой, я пропустила через себя. Мы обе страдали, — шепчу, облизывая соленые губы. С трудом сглатываю слезы. – Я перенесла твою трагедию, как свою собственную. Но почему ты не принимаешь тот факт, что Виктор не виновен? И уж тем более, его маленькие сыновья.

— Я обязательно разберусь во всем, — муж начинает фразу, глядя на мать, а под конец обращается уже ко мне: — Я тебе клянусь, Лиль.

Остается неподвижен, выставляя между нами барьер, и теперь моя очередь проявить инициативу. Беру его за руку, чтобы поддержать, сжимаю грубые пальцы, и он едва заметно, с благодарностью приподнимает уголки губ.

— Воскресенский тоже был обходительным, когда я только устраивалась на работу, — глухо, будто сквозь толщу воды, доносится голос матери. — Он в принципе был неравнодушен к женскому полу. Настолько, что ему старались лишний раз не попадаться на глаза. При мне он уволил молодую девчонку без выходного пособия просто за то, что она отказалась совмещать обязанности секретарши с интимными услугами. Мотивировал решение тем, что ему нужны «многофункциональные сотрудники». Следующей его помощнице было лет двадцать. Когда я вступилась за нее, меня в наказание перебросили на тот злополучный объект. Самый экономный…

— Мам, Виктор совсем другой и не должен отвечать за ошибки отца, — отчаянно качаю головой. — В конце концов, именно он оплатил твою операцию. Благодаря ему ты скоро снова будешь ходить…

— Ты утверждала, что я прошла по квоте, — ошеломленно ахает она. — Я никогда бы не взяла грязные деньги Воскресенских. Лучше быть прикованной к постели.

— Не говори так, пожалуйста. Я… — подскакиваю с места, судорожно меряю шагами пол и останавливаюсь посередине палаты, запустив руки в волосы. — Я не могу так больше, — прикрываю глаза, спуская пальцы к вискам и надавливая на ноющие точки.

Каждой клеточкой тела ощущаю изучающий взгляд Виктора. Слышу его грудной кашель, боковым зрением улавливаю, насколько он напряжен.

— София Павловна, предлагаю поставить наш разговор на паузу, — выносит вердикт спустя пару секунд наблюдений за мной. Прекращает разгорающийся конфликт ради меня, чтобы не мучить и не травмировать морально. — Дайте мне время еще раз поднять все документы и потрясти Османова. Объект будет закрыт, полностью обследован. Перестроен или снесен, как решит комиссия. Со своей стороны я готов ответить за поступок отца. Я сделаю для вас все, что вы попросите.

— Все? – сипло уточняет мать, не сводя с меня глаз.

— Да, конечно, — чеканит муж как на совещании совета директоров. — Так или иначе, в трагедии виновата моя семья, а я главный наследник компании. Мне и держать удар теперь. Так что внимательно слушаю, — упирается локтем в колено, свесив кисть.

— Даже если я попрошу оставить мою дочь в покое? – внезапно ставит ультиматум мама, не считаясь с моим мнением.

— Мне и так придется это сделать, — незамедлительно отвечает Воскресенский, добивая меня своей невозмутимостью. — Оставлю в любом случае. Совсем скоро.

— Прекратите, — срываюсь в грозный крик. — Вы оба делаете мне больно!

— Прости, Лиль, — отзывается Виктор, виновато покосившись на меня. В его взгляде скользит тревога, а на хмурое лицо ложится тень беспокойства. Он совершенно точно переживает за меня, но зачем-то ранит словами.

— Молчи. Если ты еще раз намекнешь на… — осаждаю себя, проглатывая страшный диагноз. Мне кажется, что если произнесу его вслух, то он мгновенно заберет у меня любимого. Убьет на месте, прямо здесь и сейчас.

— Не буду, — сдается муж.

— Мама, а ты должна понять главное...

— Лилечка, я тебе добра желаю, — перебивает меня сквозь слезы. — Беги от него, пока не поздно, спасайся от этой семейки. Их фамилия проклята!

— Теперь это и моя фамилия, — набираю полные легкие воздуха. — Я Лилия Воскресенская, жена Виктора Воскресенского – и останусь таковой до конца своих дней, — произношу четко и внятно, выделяя каждое слово. — Тебе придется смириться с этим. Или отказаться от дочери. Я приму любое твое решение, но мужа с детьми не брошу. Хорошо подумай, пожалуйста, прежде чем отвечать.

— Доченька, ты что?

Прохожу мимо опешившего Виктора, наклоняюсь к маминой постели, заботливо поправляю ей подушку, равняю плед.

— Я приеду завтра. В обычное время, — скупо чмокаю ее в щеку, тут же отстраняюсь. – Слушайся доктора и выздоравливай, — даю привычные наставления. – Люблю тебя, мам.

— И я тебя, Лилечка…

Коротко киваю и разворачиваюсь к выходу. В дверях останавливаюсь, чтобы сказать на прощание:

— Тогда ты сделаешь правильные выводы.

На ватных ногах выплываю в больничный коридор, впечатываюсь спиной в стену и ударяюсь об нее затылком. Не ощущаю боли. Вообще ничего.

Отчаявшись и лишившись последних сил, медленно сползаю вниз, но сильные руки вовремя хватают меня за плечи. Падаю в горячие объятия, утыкаюсь носом в судорожно вздымающуюся грудь, и по моим венам вместо бурлящей крови теперь течет чистое умиротворение.

— Подожди, не руби с плеча, — шелестит над макушкой, а жаркое дыхание раздувает волосы. — Это все-таки твоя мать. Я не хочу, чтобы ты отрекалась от единственного родного человека.

— Вы тоже для меня родные, — запрокидываю голову, чтобы поймать усталый взгляд Виктора. — Моя семья.

Из ординаторской вырываются мальчишки, будто интуитивно понимая, как необходимы мне сейчас. Без лишних вопросов обнимают меня за ноги.

— Что-то случилось? Нужна помощь? – пыхтит Вячеслав Никитич со свойственным ему беспокойством. Он постоянно на чеку.

— Побудьте с ней, — прошу сипло, указывая на приоткрытую дверь маминой палаты.

— Я всегда рядом, — вздыхает доктор. – Даже когда ей не нужен.

Пожимает Виктору руку, как хорошему другу. Ведет себя так, будто принимает его сторону, и это немного греет душу. Я не одинока в этой борьбе.

— Так, все, возвращаемся домой, — приказывает Воскресенский, придерживая меня за талию, и ведет по длинному коридору. – Тебе нужно отдохнуть.

Близнецы понуро плетутся за нами, шоркая подошвами по плитке. Не хулиганят, не перешептываются, потому что чувствуют напряжение. Ловлю обоих за ручки, притягиваю к нам, так что они оказываются зажаты между мной и Виктором.

— Ты обещал провести с нами весь день, — напоминаю ему.

— Да, конечно, только позвоню Османову, — достает телефон, но я забираю его, без объяснений пряча в сумочку.

— Позже, — пожимаю плечами, а муж выгибает бровь, не зная, как реагировать на такую наглость. — Я все еще хочу поехать с вами одно место. Это очень важно для меня. Надеюсь, вам там тоже понравится.