Глава 46

Лилия

— Мам Лиль, ну, где опять папа? – капризничают близнецы, пока я тщетно пытаюсь уложить их спать.

На часах полдесятого, за окнами темнота и моросящий дождь, на душе тревога. Разумом понимаю, что Виктор занят и случилось что-то серьезное, требующее его участия, но беспокойное сердце заходится в панике. Каждая секунда без него отравляет меня, надламывает и без того шаткую веру в светлое будущее.

Всего один звонок разрушил едва возведенную иллюзию семьи. Воскресенский привез нас после пикника домой и, не выходя из машины, сразу же уехал в больницу к зятю. Чуть позже вызвал к себе Игоря. Вечером попросил передать, чтобы мы ужинали сами. На этом все, больше ни весточки.

В отсутствие Виктора мрачно и холодно. Ощущение, будто у меня нагло воруют драгоценные минуты и часы, которые я могла бы провести с мужем. Я нервничаю, беспокоюсь и злюсь. Мое состояние передается детям, превращая их в заводных игрушек, которые никак не могут остановиться и успокоиться.

— У папы важные дела, — уговариваю мальчишек, по очереди накрывая их, но они откидывают одеяла и садятся на кроватях. Как неваляшки.

— А мы не важные? – подмечает Леша.

— И даже ты? – Даня устремляет на меня полный надежды взгляд. – Папа сказал, что тебя любит.

— Вас он любит еще больше, — смущенно оправдываюсь, щелкая почемучек по носикам. – Мы его семья, а это самое ценное. К нам он всегда возвращается. После всех дел. Что бы ни случилось, — вздыхаю, покосившись на дверь.

Запрещаю себе думать о том, что однажды она может не открыться, и никто не переступит порог нашей комнаты, потому что… его время истечет. Как когда-то произошло с моим отцом.

Нет! Не позволю. Сделаю невозможное, лишь бы не потерять его. С самой судьбой поспорю.

— Значит, пусть вернется прямо сейчас! Он должен слушаться, — заявляет Леша. – Позвони ему! – приказывает, хватая мой телефон с тумбочки и протягивая его мне.

— Хорошо, — сдаюсь. – Пообещайте вести себя тихо, пока я выйду поговорить с папой.

— Торжественно клянемся, — повторяют фразу из фильма.

Улыбнувшись, плотно прикрываю за собой дверь детской, а сама спускаюсь в кабинет. После увольнения управляющей Виктор перестал запирать его на ключ, демонстрируя тем самым полное доверие. Или оставив попытки скрыть от меня что-либо. Сегодня в обед у реки он не раз обмолвился, что сопротивляться мне бессмысленно – все равно доберусь о самой сути.

Устраиваюсь в кресле Виктора, желая хотя бы таким образом быть ближе к нему и чувствовать его тепло. Задумчиво покрутив в руке телефон и полистав список контактов, решаю для начала позвонить Игорю. Если не ответит, то хотя бы скинет мне эсэмэску.

— Привет, партизанка, — после длинных гудков в динамике вдруг раздается родной мужской голос. Уставший, хриплый, обволакивающий уютом и дарящим спокойствие.

— Извини, Вить, не хотела отвлекать тебя, поэтому набрала Игоря, — тушуюсь, потому что понимаю: мой план раскрыт. – Все в порядке?

— У меня да, — начинает издалека. После паузы все-таки решает посвятить меня в дела своей семьи. – У Османова хреново. Я вызвал своего врача Петра Эдуардовича, а оказалось, он и так вел зятя. Правда, то, что происходит с Тимуром, совсем не похоже на мигрень, зафиксированную в истории болезни.

— Все это так подозрительно, — тяну с сомнением.

— Согласен. Поэтому Османов сдаст все анализы, которые ему назначили, и повторно пройдет МРТ. А пока ему пришлось остаться в клинике под наблюдением медиков. Ада тоже там, — добавляет шепотом, будто сам не верит в это. – С ним.

— Все так и должно быть. Она поступает как любящая жена, — аккуратно произношу, хотя не могу подавить ноток сомнения. На нашей первой и единственной встрече Ада произвела впечатление легкомысленной особы. Сложно представить ее у постели супруга. Впрочем, болезнь расставляет все по своим местам и полностью перестраивает систему ценностей.

— Да, я сам удивлен. Несмотря на то, что она моя сестра, я всегда считал ее прожженной эгоисткой, — горько усмехается. – Однако сейчас она не играет и не жеманничает. В ней будто сломалось что-то. Ада по-настоящему боится, постоянно плачет и ни на шаг не отходит от мужа. Наверное, я ошибался, когда был против их брака, черт! – ругает себя Виктор.

— Каждый имеет право на ошибку, — откликаюсь по-доброму. – Мы люди, а не боги и не знаем наперед, что будет. Не кори себя, Вить.

— Мы – да, а вот ты у меня точно богиня, — неожиданно делает комплимент, и я вспыхиваю, краснея до корней волос. Благо, по телефону этого не видно.

— Как далеко ты сейчас? – невозмутимо перевожу тему, украдкой растирая алые щеки.

Поднимаюсь и бреду к окну, чтобы открыть его настежь. Втягиваю носом свежий, пропитанный озоном, прохладный воздух. Немного остываю и прихожу в себя. Чтобы забиться в лихорадке с новой силой, когда во двор въезжает машина Воскресенского.

— Я дома, — выдыхает с облегчением. По голосу слышу, что он улыбается, и уголки моих губ тоже тянутся вверх.

Звонок обрывается, а я так и стою у открытого окна. Всматриваюсь вдаль, опираясь о подоконник. Пользуясь тем, что в кабинете горит лишь тусклая лампа и в сумраке меня не видно, я наблюдаю, как Витя выходит из автомобиля и поднимается на крыльцо. Дальше исчезает из поля зрения.

Жду, когда щелкнет замок входной двери, но вместо этого до меня доносятся приглушенные звуки возни, топот детских ног и жаркие перешептывания.

— Ай, — раздается после удара.

Оборачиваюсь, включаю основной свет и, отодвинув кресло, заглядываю под стол. Оттуда на меня устремляются две пары испуганных глаз.

— Что это вы тут делаете? – ошеломленно вскидываю брови. – Вылезайте немедленно и объяснитесь, — строго отчитываю непослушных близнецов.

Даня потирает затылок, которым, видимо, ударился об стол, а Леша держит в руке какую-то карточку. При виде меня они вдвоем затихают, опускают головы и послушно на четвереньках выползают из-под стола. Выпрямляются в полный рост, вытягиваются по струнке, пряча руки за спинами.

— Что там у вас? – протягиваю ладонь. – Покажите.

Вздохнув, Леша достает фотографию и подносит к свету.

— Это я, — тычет пальцем в изображение.

— Нет, я, — топает ногой Даня, пытаясь вырвать у брата снимок.

— Что за спор, а драки нет? – появляется в дверях Виктор.

Шагает к нам, на ходу снимает с себя промокшую куртку, небрежно бросает на кресло. Целует меня в щеку, обдавая запахом дождя и холодом, приседает к детям, чтобы обнять их, но мальчишки всерьез чем-то озадачены. Хмуро зыркают друг на друга, ревниво перетягивают фотографию, грозясь случайно разорвать ее пополам. Никто не хочет уступить. В конце концов, выход из тупиковой ситуации находит Леша.

— Мам Лиль, скажи, кто там? – отдает мне помятый снимок.

Улыбнувшись, принимаю его, не догадываясь, что буквально через секунду моя жизнь перевернется. Мельком прохожусь взглядом по изображению младенца на старой фотографии – и столбенею. Пальцы леденеют, смыкаясь на ее уголках, кровь отливает от лица, все здравые мысли выветриваются из головы.

— Я, — лепечу и сама себе не верю. – Это я, — переворачиваю карточку в поисках хоть какой-то зацепки. – Не понимаю, откуда у вас моя детская фотография? – выпаливаю, устремляя взгляд на Виктора.

Осекаюсь. Потому что замечаю недобрый, опасный огонек в его потемневших глазах.

Воскресенский молча подцепляет карточку за уголок, и я послушно разжимаю пальцы. Позволяю ему забрать снимок.

— Уверена, что это ты? – холодно уточняет, не смотря на меня. Неотрывно изучает изображение, словно видит его впервые. При этом хмурит густые брови, играет желваками, стискивает зубы до скрипа. – Фото типичное, раньше многих снимали одинаково. Да и в таком возрасте дети похожи друг на друга.

Мрачный, напряженный взгляд буравит запечатленного на снимке младенца, большой палец делает круг по шапочке с брошкой на лбу, спускается к носику, пухлым щекам и надутым губам, поглаживает овал лица подушечкой. А у меня ощущение, будто Виктор сейчас меня ласкает, а не мою уменьшенную копию. Чувствую каждое его прикосновение почти физически, и инстинктивно обнимаю себя за плечи. По спине пробегает мороз, проникает под кожу, заставляя меня вздрогнуть.

— Уверена, — рвано киваю. – Украшение на шапочке… — наклоняюсь, чтобы показать. Невольно впускаю в себя терпкий мужской аромат с нотками сандала, дымкой лекарств после больницы и… разрастающейся пеленой ярости. Я слишком хорошо изучила Воскресенского, чтобы улавливать малейшие перемены его настроения. Четко знаю, что сейчас он нервничает и злится, хоть внешне сохраняет стальную оболочку. Сжимаюсь, но продолжаю стоять рядом и говорить: — Это чистое серебро, папа покупал в честь моего рождения.

— Хм, — хрипло выдыхает. И больше ни слова.

Поднимает взгляд на меня, возвращается к фотографии, потом опять ко мне. Будто сравнивает. Никак не может принять очевидное.

— Не веришь? Эта брошка до сих пор хранится у меня. Для дочки, — забывшись, на миг вздергиваю уголки губ, но тут же стираю улыбку с лица. – Которой у меня не будет, — приказываю сама себе, встряхивая убранными в хвост волосами.

— Почему? – с искренним удивлением смотрит мне прямо в глаза, пытаясь прочитать в них ответ.

— Потому что не заслуживаю, — бубню, разрывая наш хрупкий зрительный контакт. — Это мое фото, — повторяю с нажимом. — Почему оно здесь?

Вместо ответа муж протягивает свободную руку к моему лицу, бережно проходится пальцами по очертаниям, как слепой, который знакомится наощупь, и останавливается на сомкнутых губах. Воспроизводит все то же самое, что минуту назад делал с изображением. Исследует, проводит параллель, косится на затихших мальчишек, размышляет о чем-то, подбивая итог, но меня посвящать в свои умозаключения не спешит.

— Поздно уже, Лиль, — прячет снимок в карман. Я лишь успеваю открыть рот в немом вопросе, как он перебивает меня: — Ты не против, если я попрошу тебя уложить… наших сыновей? — по-особенному произносит последние слова.

Вновь кружит взглядом по нам троим, тяжело вздыхает и, опустив голову, безжалостно сжимает переносицу. Зажмуривается, промычав что-то невразумительное.

— Боли вернулись? – приближаюсь к нему вплотную. Переживаю, как бы не случился очередной приступ.

Едва касаюсь кончиками пальцев насупленного лба, как Витя перехватывает мои запястья. Сгребает в охапку ладони, прижимает к губам, согревая дыханием.

— Когда дети уснут, спускайся вниз, — чеканит, отпуская меня и делая шаг в сторону, чтобы освободить проход. – Поговорим.

Звучит угрожающе, а во взгляде и голосе вновь мелькает сталь. Не смею перечить мужу. Не в этот момент. Забираю мальчишек, вывожу из кабинета, напоследок оборачиваюсь – и попадаю в цепкий зрительный капкан.

Откинувшись на спинку кресла и подперев кулаком подбородок, Виктор пристально следит за мной. Сканирует, просвечивает рентгеном, разбирает на винтики. При этом не проявляет никаких эмоций.

Не понимаю его реакции. Затаив дыхание, выскальзываю из кабинета, прикрывая за собой дверь.

— Мам Лиль, вы не будете ругаться с папой? — болтают близнецы, пока я бережно равняю уголки одеял.

— Нет, конечно, — улыбаюсь широко, но неискренне. На самом деле, не знаю, какой разговор ждет меня внизу. Подсознательно готовлюсь к худшему.

— Папа обижается, потому что тебя долго не было с нами, — неожиданно выдает Даня.

— М-м? – непонимающе мычу, замирая на краю постели.

— Ты на фотографии совсем, как мы, — отвлекает меня Леша.

Их рассуждения похожи на полусонный поток сознания. Видимо, мы зря засиделись допоздна в ожидании папы – ребятам остро необходим отдых.

— Давайте спать, милые, — ласково шепчу им, поглаживая ладошки.

— Просто это наша настоящая мама, — кивают друг другу близнецы и синхронно поворачиваются на правый бок. – Спокойной ночи, мам.

Удовлетворенные своими выводами, Даня и Леша быстро засыпают. Сопят в подушки, слегка улыбаются в полудреме. А вот мне не до сна.

— Спокойной, — лепечу после ступора.

Некоторое время сижу, уставившись в полумрак. Набираюсь смелости для того, чтобы вернуться к Виктору. Вроде бы, я ничего плохого не сделала, но меня почему-то грызет необоснованное чувство вины. Буквально выедает изнутри.

«Тебя долго не было с нами», — крутятся в голове слова мальчишек.

Я бы все отдала, лишь бы встретить их раньше. Провести с ними больше драгоценного времени, которое утекает как песок сквозь пальцы. Я бы хотела наблюдать, как они делали первые шаги, учились говорить, росли и менялись с каждым днем. Я бы любила их все эти пять лет, если бы они позволили. И до конца своих дней. До последнего вздоха.

Я и так люблю… Мальчишек и их загадочного отца. И даже смерть не разлучит нас с Виктором. Тем более, какое-то фото…

— Можно? – неуверенно спрашиваю после стука в дверь кабинета.

Воскресенский прокручивается в кресле, чтобы развернуться ко мне. Замечаю на столе перед ним прозрачный стакан с янтарной жидкостью и кубиками льда. Внутри меня резко просыпается дотошная зануда, которая трепетно следит за образом жизни мужа. Вспоминаю, что ему нельзя мешать лекарства с алкоголем, пересекаю кабинет в несколько шагов и хватаю стакан. Выливаю его содержимое в цветочный горшок.

Демонстративно складываю руки на груди, упираясь бедрами в край стола.

— Кола со льдом, — невозмутимо комментирует мои действия Виктор. – Ты мне ее тоже запрещаешь? – тепло усмехается.

— Хм… Для печени вредно, — теряюсь от смущения. – Извини, давай я на кухню сбегаю и принесу тебе стакан сока? Какой ты будешь?

— Нет, останься, — останавливает меня, когда я отталкиваюсь от стола и порываюсь уйти. – Честно говоря, я и не думал, что найду тебя. Более того, мне это было не надо. Если бы я знал… — задумчиво фокусируется на мне. Умолкает, напоминая своих сыновей, которые точно так же говорили нелогичные вещи.

— Не совсем понимаю, о чем ты, — признаюсь тихонько. – У тебя так резко меняется настроение. Ты в порядке? Чем-то огорчен? Может быть, злишься на меня за то, что я проникла в твой кабинет?

Виктор отрицательно качает головой. С доброй улыбкой притягивает меня к себе, усаживая на колени. Крепко держит за талию одной рукой, а вторую – укладывает на бедро. Заглядывает мне в глаза, запрокинув голову.

Мы никогда не были с ним вот так беззаботно близки. Как два подростка на скамейке в парке. Улыбаюсь, обвивая его руками за шею, целую в лоб.

— В полном порядке, — хрипло произносит. – Я немного растерян. С одной стороны, хочется убить того, кто подтолкнул тебя к этому, моя бедная девочка, а с другой… Я эгоистично рад именно такому исходу. И не представляю другого. Чувствую себя моральным уродом, потому что… ничего не хочу менять.

— Я все еще не понимаю, — прикрываю глаза, наслаждаясь его теплыми объятиями.

— Помнишь, ты спрашивала о биологической матери мальчишек? – выдыхает он мне в треугольник между ключицами, ведет носом по шее. Хватка на талии становится сильнее, температура между нашими телами повышается, воздух накаляется как в знойной пустыне. – Кажется, я ее нашел.