Глава 50

Виктор

«Тимур Османов», — скрипит в голове надоедливо и по кругу, будто в старом магнитофоне зажевало пленку.

Стиснув зубы, быстро иду вслед за врачом по бездушному, ослепительно-яркому больничному коридору, который кажется бесконечным. Бешено отбиваю ритм тяжелыми подошвами по вычищенному до блеска плиточному полу. Каждый шаг отзывается канонадой в мозгу.

Слепая, разрушающая ярость достигает точки максимума. Единственная эмоция, которую я могу себе позволить. Но даже она – лишняя.

Холодный расчет, здравый рассудок, умение спокойно решать дела… Где это все? Стоило мне почти умереть и заново родиться, чтобы я вмиг растерял все полезные человеческие навыки. На пороге смерти, едва не сорвавшись в бездну, даю волю животным инстинктам.

Горло душит звериный рык, разрывает грудную клетку. В висках неистово бьется пульс, сердце жаждет мести. Руки машинально сжимаются в кулаки.

Чувствую тонкие пальчики в своей ладони. Чудом не ломаю их от злости, но вовремя останавливаюсь. Слышу короткий, тревожный вздох.

— Господи, Лиля, — сдавленно хрипнув, боковым зрением ловлю ее взволнованный взгляд. Ослабляю хватку. Замедляю шаг. Смягчаюсь, но только для нее. – Прости, — одними губами.

— Все хорошо, Вить, — так же тихо. Сквозь теплую, добрую улыбку, которую я не заслуживаю. Ни в этом мире, ни в каком-либо другом. Но почему-то судьба смилостивилась надо мной.

Маятниковые двери распахиваются от легкого толчка, металлическое полотно бодро летит вперед – и с угрожающим свистом возвращается. Петр Эдуардович придерживает его, пропуская Лилю, а затем и меня.

— Османов в этом отделении, — сообщает доктор бесстрастно, деловито, а я мгновенно воспламеняюсь, подогреваемый жаждой возмездия.

— Где он? – выплевываю зло, не боясь задеть чьи-то чувства.

Я всегда ненавидел Тимура и считал его недостойным семьи Воскресенских. Видел в нем глупого, бесхарактерного мальчишку, а не мужа. Это была неприязнь с первой встречи. Отторжение до тошноты.

Однако я терпел его. Ради сестры. Закрывал глаза на ошибки в проектах, помогал в бизнесе. Не выгнал из фирмы пинком под зад, в конце концов! На улицу, в какую-нибудь подворотню, где ему самое место. Мог ведь! Но не стал…

И чем этот урод отплатил мне? Ложным смертельным приговором?

Мрак застилает глаза и мысли. Врываюсь в палату без стука. Вместо приветствия – глухой удар дверной ручки об стену.

Первое, за что цепляюсь взглядом, — больничная койка. И сгорбленная девичья спина, прикрытая белым халатом. Ада сидит рядом с Тимуром. Удивительно, что она здесь. Не в салоне красоты и не на фитнесе, а в холодном помещении возле своего мужа. Вокруг витают запахи лекарств, флер безысходности и пролитых слез. А эти двое будто застыли во времени, пытаясь обмануть его.

— Ада? – все еще не верю.

— Вик, — она отпускает руку мужа, отрывается от его постели и подлетает ко мне, преграждая путь. – Что ты здесь делаешь? Если приехал помочь, то… — приглушенный всхлип и дальше едва различимо: — поздно.

Не узнаю родную сестру. Заплаканная, бледная, испуганная, она роняет голову мне на грудь, оставляет влажные пятна на рубашке. Плачет? В голове не укладывается.

Провожу ладонью по ее волосам, стянутым в хвост. Вот так просто, без укладки. В моих руках сейчас другой человек. Аду будто подменили.

— Оставь нас, — размеренно прошу ее, отстраняя от себя. — У меня с Тимуром серьезный разговор.

— Вик, ты в своем уме? Какие разговоры, — сминает трясущимися пальцами лацканы моего пиджака, пока я держу ее за плечи. — Он болен, — упирается в меня ладонями. Прикрыв глаза, добавляет сипло: — Он умирает, Вик, умирает, — повторяет так, чтобы Тимур не слышал. – Убирайся! — грубо отталкивает меня.

Вырывается и, стерев слезы со щек, возвращается к постели мужа. Османов сейчас больше похож на манекен, неживой и бесчувственный. Словно по этой капельнице, что подсоединена к его вене, из него высасывают энергию.

Делаю шаг и задумчиво прячу руки в карманы, спотыкаясь о пустой, стеклянный взгляд родственника. Тимур не выдерживает зрительного контакта и молча отворачивается.

Ситуация сложная. Я привык иметь дело с равными противниками, а лежачего, как известно, не бьют. Даже если он пытался разрушить мою жизнь.

Пока внутри меня борются свет и тьма, схлестываются месть и совесть, напротив материализуется мой ангел. Потолочный свет падает так, что макушка Лили оказывается в необычном сиянии. Как будто над ее головой нимб.

Черт, я точно свихнулся на фоне мнимой болезни.

— Ты на взводе, Витя, ничего хорошего из этого не выйдет, — впивается хрупкими пальчиками, которые я недавно чуть не сломал, в мои напряженные предплечья. — Зря оставил Костю в холле. Давай уйдем отсюда и перенесем неприятную беседу на завтра? Или…

— Лиля, я насильно отправлю тебя домой, если вздумаешь перечить и мешать мне, — строго отчитываю жену.

Надо было настоять на ее отъезде. Я не хотел, чтобы Лиля видела меня таким жестоким и бездушным. В точности как мой отец, которого по сей день до дрожи боится ее мать. Не планировал срываться при ней. И, тем более, обижать ее.

Однако поздно…

Она меняется в лице, вздрагивает, но не двигается с места. По румяной щеке ядовитой змеей ползет предательская слезинка. Проклинаю себя в этот момент.

Наши лица близко. Ее частое, нервное дыхание касается моих губ. Взгляд серебристых глаз вонзается прямо в черную душу.

Лиля разочарована. Ей неприятно и больно. Но вслух ни слова. Ни единого упрека. От этого я чувствую себя еще гаже. Словно испачкан мазутом снаружи и внутри — и не могу отмыться.

— Хорошо, — убирает руки. – Одна просьба, — косится на меня, и я хмуро киваю. — Вспомни о том, что снимки настоящие, — произносит медленно, размеренно, гипнотизирующе. — Диагноз, который ты все эти месяцы считал своим и из-за которого превращался в живой труп, — реальный. И принадлежит он мужу твоей родной сестры, — делает шаг в сторону. — Просто помни об этом.

Освобождает мне путь, а сама отступает к дальней стене, упираясь в нее спиной. Умолкает. Гробовая тишина бьет набатом в ушах.

К постели Тимура я иду, как на эшафот. Прошу Аду уступить мне место, и она, переглянувшись с Лилей, все-таки поднимается, но оставить мужа наедине со мной не рискует. Присаживается на край матраса, вновь взяв Османова за руку. Его ослабевшие пальцы дергаются, оживая, и соединяются на ее ладони.

— Ты поменял результаты наших анализов, — не спрашиваю, а утверждаю, однако он и бровью не ведет. На сером лице – апатия, в глубине зрачков – погребальный костер. – Ты подложил мне свой диагноз.

— Да, я, — равнодушно соглашается.

Бросаю быстрый взгляд на опешившую Аду, которая все равно не разжимает его руки, и возвращаю внимание на зятя.

— Зачем?

— Мне жаль…

Слова Тимура на секунду обезоруживают меня, а тонкий всхлип сестры задевает за живое, дергает какие-то новые, потаенные струны под ребрами. Гнев остается, но теперь он иного толка.

— Ты по глупости упустил время, которое мог бы потратить на лечение, — выплевываю совершенно не то, что планировал сказать ему изначально.

Мысли и чувства меняют вектор. Я концентрируюсь не на себе, а на искренних страданиях Ады. Каким бы тюленем в жизни и бизнесе не был Османов, однако моя сестра по-настоящему любит его. Не за что-то, а вопреки всему. Как Лиля – меня.

Никогда раньше я не замечал со стороны Ады такого трепетного отношения к мужу. Или закрывал глаза на это, потому что в принципе не хотел принимать их брак. Считал его дичайшей ошибкой. Кажется, она действительно не сможет без него, потухнет, как сгоревшая свеча.

От страха потерять сестру я начинаю ненавидеть Тимура еще сильнее. По его взгляду читаю, что это взаимно. Хоть в чем-то мы сходимся.

— Опухоль неизлечима, — смиренно произносит он.

Ада впадает в истерику, наклоняясь и прижимаясь щекой к тыльной стороне его ладони. Я же упираюсь кулаком в колено, подаваясь вперед, и с трудом сдерживаюсь, чтобы не добить умирающего. Неужели не видит, что своим безразличием он причиняет боль жене?

— Откуда тебе знать, если ты даже не пытался? Из-за подмены тебя лечили от моей мигрени, — цежу сквозь зубы.

Почувствовав сгусток жаркой энергетики позади, резко оборачиваюсь и ловлю на себе укоризненный взгляд Лили. Тепло усмехаюсь, понимая ее послание без слов. Она права: мы с Тимуром похожи. Оба плыли по течению, не собираясь противостоять судьбе. Слабаки. Просто мне встретилась сильная духом женщина, а ему – моя бедная маленькая сестренка.

— Мне жаль, что мой план провалился, теперь ты оставишь Аду ни с чем, — невозмутимо продолжает Тимур, резко переключая на себя все мое внимание. Непонимающе качаю головой.

Он запинается. Кашляет, морщится от дискомфорта. Неторопливо поднимает руку, к которой тянется трубка от капельницы, перекладывает ее на содрогающуюся спину жены. Поглаживает пальцами позвонки, будто играет на пианино свою последнюю мелодию. Катетер упирается в стенку вены, не пропуская лекарство в кровь, но Тимуру плевать.

— Что ты говоришь такое? – запрокидывает голову Ада. Озвучивает мой немой вопрос. – Так ты знал, что болен? Давно?

Меня бы Османов проигнорировал, но ее… не смеет оставить без ответа.

— Да, знал, — слабо, неловко кивает, как робот. — Первое обследование в обычной больнице, куда я пришел сам с жалобами на головные боли, сразу показало образование в мозге. Местный врач заверил, что с этим долго не живут, предложил поддерживающую терапию и рекомендовал привести дела в порядок.

— Почему ты ничего не сказал мне? – рыдает сестра, и мне остро хочется ее обнять и утешить. Но она в руках мужа. Там, где и должна быть. Пусть и ненадолго.

— Не хотел тебя расстраивать. Зачем переживать по поводу того, что все равно нельзя изменить? – криво улыбается одним уголком губ. – Ты бы оплакивала меня с первого дня, а так мы были счастливы. По крайней мере, я старался радовать тебя…