Глава 10

Он не знал, почему и зачем она вернулась. Возможно, получила его смс, а возможно, потому что на хрен не нужна была своей алкоголичке матери, о которой ему тоже рассказали добрые люди. Они ведь всегда есть. Эти самые человеки, которые все и про всех знают, и с самыми благими намерениями идут к вам сообщить нечто безумно важное по их мнению. Обычно это какая-то мерзость. Ведь рассказывать что-то хорошее и радовать вас у людей никогда нет причины, а вот подгадить вам настроение причина найдется всегда. Хотя бы просто потому, что вы краснокожий или у вас большое ранчо, больше, чем у ваших соседей, или ростом вы выше, чем чей-то муж, сын, хахаль. Короче, не важно почему, причина всегда найдется.

Керук знал, что спрашивать никогда не надо. Сами придут и сами расскажут с самыми благими побуждениями. Поэтому о своем сыне он знал почти все, как и о его жене, и малютке дочери.

Где там живет его сватья? В Сан-Антонио в трущобах? Бывшая проститутка с большой дороги, которая завязала только потому, что покупать перестали ее дряхлое тело. Шлюха, которая пыталась торговать собственной дочерью, но та вовремя встретила зеленого Джонни, и он влюбился…По крайней мере так рассказывали. Большая Сью Голд была известна всему Техасу, как одна из девочек Молли в ее публичном доме на Роу-стрит* (названия улиц вымышленные). После сорока Молли увольняла своих подопечных, и те шли работать к Даги. А это вокзал, аэропорт, мотели и просто у заправок или на дороге.

У мамочки не понравилось и решила приехать к свекру. Стоит. Глазами хлопает. Красивыми глазами. Он даже понял, почему Джонни так проняло, если его самого током прострелило от этой древесной зелени, как после ливня, отливающей ярким изумрудным свечением, в сочетании с матовой, белой кожей и рыжеватыми прядями волос, выбившимися из-под соломенной шляпы. И эта одежда. Вырядилась не хуже своей мамаши в рабочие часы на Роу-стрит. Грудь наружу, шорты ползадницы открывают, ноги от ушей. Смотрит на нее и чувствует, как в горле пересохло, потому что давно не видел таких красивых, а точнее, никогда. Или потому, что некогда было, или потому, что у них в захолустье таких просто нет. Разве что дочка Роуз Кларк с таверны, но та как-то поскромнее, посерее будет. Хоть и считается первой красавицей на деревне.

Но в сравнении с этой маленькой сучкой тут же меркнет. Вроде дочка шавки с подворотни, а держится и смотрит так, словно только что спустилась с пьедестала и корону снять не успела.

Что она нашла в его Джонни? В его длинном, худом Джонни, у которого раньше и девчонки не было? В нищем Джонни, вечно ищущем денег на дозу? Она на наркоманку не похожа. Он их перевидел предостаточно, когда сына по притонам искал. Слишком чистая, гламурная, вот-вот брезгливо скривит нос.

Прогнать хотелось ужасно, вышвырнуть за ворота. Но в доме спала Джекки. Маленькая любимая Джекки, которой так нужна мама, а еще нужна еда, подгузники и одежда, а если Керук не выйдет на работу, они ноги протянут. Так что придется сучку впустить…как бы ему ни хотелось обратного.

Яблочко от яблоньки. Интересно, она от Джонни к кому-то ушла? Тогда где этот кто-то?

Продолжает забивать гвозди, а сам украдкой наблюдает за ней. За тем, как Соул бегает за ней и пытается клюнуть. Соул был местным псом заводилой. Петухопсом, точнее. Керук подобрал его на дороге, полудохлый Соул выпал с телеги Флетчера, который ехал на ярмарку в город и вез на продажу своих курей. Тот тогда отказался от петушка, мол хилый, дохлый. Все равно никто не купит. Керук забрал к себе. Соул долго жил дома, прихрамывал на одну лапу. Вырос из него белоснежный самец с ярко-красным гребнем и распушенным хвостом. Злобный, как собака. Чужаков гонит прочь, никого не боится, даже волкодава Дакоту, которой чуть глаз не выклевал, когда та была еще щенком и пыталась влезть в курятник. Чьи куры – Дак узнала сразу и больше не экспериментировала.

Керук наблюдал, как Соул гоняет наглую дрянь по двору, и не собирался ей помогать. Ему нравилось, как она прыгает, как пытается удрать, как перепугано хлопает руками.

Первый день она немыслимо его раздражала. Бестолочь городская. Сразу видно, и метлы в руках не держала. Ходит везде, осматривается с этим выражением лица, от которого у него руки в кулаки сжимаются. Словно в сарай попала из хором царских.

Можно подумать, в вашей квартире съемной было лучше или в подворотне ее мамочки. Строит из себя. И с ребенком что делать не знает… Наверное, за дочкой Джон ухаживал. Говорили, что какое-то время он остепенился и был чистым ради ребенка. А эта…свой курносый нос морщит и тряпку берет двумя пальцами, чтоб не испачкаться.

Наблюдал за ней, и то от злости трясло всего, то…невольно засматривался. Потому что тонкая вся и в то же время сочная, округлая. Наклоняется, а ему ягодицы ее видно и ноги длинные с аккуратными коленями, тонкими лодыжками и маленькими ступнями с аккуратными пальчиками и розовыми ноготками. И полковника бросает в жар. Сам не понимает почему. Наверное, от злости. Мимо комнаты ее проходит и вечно тянет заглянуть. Убеждает себя, что из-за внучки. Чтоб на маленькую Джекки посмотреть, а сам скользит взглядом по округлому белому плечику, по нежной щеке и по длинным ресницам, по волосам, рассыпанным по подушке. Из окна дует, и он подавляет в себе желание поправить одеяло на высунутой ножке.

Он ее тогда увидел в ванной. Стоит у зеркала в одних трусиках…не знает, что он вернулся. Волосы свои расчесывает, а упругая девичья грудь подпрыгивает в такт каждому движению, и соски торчат. Сжались от холода. Его потом прошибло и паху прострелило. Выскочил на улицу, воздух открытым ртом хватает, а дышать нечем, и член уперся в штаны так, что шов режет яйца. О дерево облокотился и отдышаться не может. Трясет всего. А потом от стыда лихорадить начинает. Потому что это жена его сына. Потому что мать его внучки, и смотреть на нее вот так нельзя, мать вашу. И она…сучка. Нарочно – что не наряд, то провокация. И волосы эти вечно струятся по спине, и ноги голые, и грудь эта. Вечно не вмещается в ее майки. Как будто нарочно на несколько размеров меньше купила, чтоб вываливать их на обозрение голодным мужикам. А он голодный…он, оказывается, зверски голодный. Поехал тогда в соответствующее заведение. Спустить. Думал, отпустит… а ни хрена. Он шлюху трахал, а перед глазами волосы с рыжинкой и спина гибкая, белая. А когда кончал, за груди вцепился…потому что они перед глазами колыхаются…точнее, не они, а те, другие. Мельком в зеркале увиденные…кончает и видит глаза зеленые.

В тот вечер домой вернулся, а она снова на кухне в этих шортах своих и кофте короткой. Старался не смотреть…А потом из-за борща взорвался. Просто снесло все планки. И когда ушла, позлорадствовал. Пусть валит. Пусть исчезнет с его глаз и не мельтешит. Сам справится…пусть уходит. Зато мысли эти в голову лезть перестанут, и раздирать не будет от похоти так, что просыпается от нытья в паху и со стояком такой силы, что потом только ледяной душ помогает. И стыдно зверски. Перед Джонни. Перед самим собой. Перед маленькой Джекки. И чувствует себя животным, конченым педофилом. Она же в дочки ему годится. Сколько ей? Двадцать? А ему…

Потом испугался…сам не понял, как нашел себя верхом на Герцоге с Ромом, идущим по следу, сразу понял, что она не в ту сторону пошла, и накрыло паникой. Мчался за ней, как сумасшедший, вся спина липким потом покрылась и сердце дергалось в груди словно бешеное. Знал, куда могла забрести, чувствовал. Немало путников там сгинуло в ураганы. И машины падали с обрыва, и лошади шеи сворачивали, и люди кости себе ломали.

«Ищи, Дакота, ищи…»

Мысленно говорит собаке и сам следы ищет, высматривает примятую траву, рыжеватый волос на ветке, запах ее духов и мыла, которое сам покупал в душ. Когда понял, что с обрыва сорвалась, рот в немом крике открыл и туда, а потом отлегло…на плато упала. Дура. Ну какая же она дура, эта девчонка. Он даже имя ее вслух не называл. Пока нет имени, нет в твоей жизни человека. Как только имя его произнес – значит впустил в свою память и в свою жизнь. А ее нельзя впускать. Она ненадолго, как и все в его жизни. Она скоротечна, как луна раз в месяц или как тень от листьев.

Достал из ямы, и когда на руки поднял, голова закружилась…от нее пахло цветами. Душистым полем цветов с его Родины. Там, где вигвамы из шкуры буйволов стоят в зарослях дикой акации, и кричит оцелот где-то в кустах, охотясь за добычей. Целое поле оранжевых рейен с зелеными лепестками. Рейена…она похожа на рейену. На цветок. Красивый, благоухающий и хрупкий. Льнет к нему, обвивает своими руками, голову на плечо склоняет, и его снова начинает трясти, потому что ладонями чувствует ее тело. Женское тело. То самое, которое видел в зеркале и чуть не сошел с ума.

А еще впервые захотелось ее голос услышать…услышать, что она говорит Джекки, когда качает ее. Она ведь что-то говорит. Он видит по губам. То ли поет, то ли рассказывает. У нее рот сердечком, и верхняя губа изогнута, чуть вздернута, иногда виднеются мелкие белоснежные зубы, а когда она улыбается, у нее на обеих щеках ямочки.

****

Он разбудил меня рано утром. Как всегда совершенно бесцеремонно. Но как всегда в полной тишине, подергав за плечо. Я еще не привыкла, и меня это сильно пугало. Я подскакивала на постели и совершенно слипающимися глазами пыталась хоть как-то сфокусироваться на его лице. Свежем, выспавшемся и полном сил. КАК? Мать вашу, как можно быть полным сил в шесть часов утра? В шесть, гребаных, часов утра, когда солнце едва взошло. Он что, кофеин в вены впрыскивает? Хотя я от кофеина даже уснуть могла. Ну не действует он на меня совершенно. Это потому, что давление всегда было пониженным, как у папы.

Вскочила с постели, села, вытирая кулаками глаза и совершенно забыв, что на мне тоненькая, полупрозрачная ночнушка Кейтлин…той Кейтлин, с ее ужасными вкусами и привычками обнажаться, а не одеваться. И эта ночнушка скорее была способом не одеться, а…даже не знаю. Кого-то соблазнить…Мгновение, и его горящий взгляд упал на мою грудь, я тут же прикрылась руками, а он резко отвернулся в сторону двери. Но уйти и не подумал.

Вот что ему надо в такую рань? Я встала с постели, скинула ночную рубашку, натянула на себя футболку и шорты. А он стоит. Руки на груди сложил. Из-за того, что он огромен, как скала, эти руки еле сходятся впереди, и вены, кажется, полопаются, выступая под кожей.

Перед тем как вывести меня из дома, Керук вручил мне пустое ведро, и стало еще страшнее. Вот что ему надо? В шесть утра с ведром во дворе? Выдохнула и все же пошла за ним следом.

Когда он завел меня в коровник, я, кажется, чуть в обморок не упала от запахов и от вида самой коровы. У меня сердце в горле забилось. Это же страшная, огромная черно-белая зверюга.

Керук тем временем вручил мне ведро и показал на корову пальцем.

– Что? – спросила я и развела руками, – Что вы от меня хотите? Я не приближусь к этой ужасной животине. Даже не надейтесь!

Смотрит какое-то время на мои губы, и его выразительные говорящие брови по очереди поднимаются вверх с очень характерным изгибом…от которого у меня мурашки бегут по коже. Керук хватает меня за руку и тянет прямо к корове. Та смотрит на меня огромными карими глазами, я на нее и понимаю, что наша симпатия всецело взаимна.

Полковник ставит табурет возле коровы, подсовывает ведро вниз и снова тычет пальцем на корову, теперь на ее вымя. НЕТ! Он с ума сошел! Нет и еще раз нет! Он ненормальный! Я не стану этого делать! Пусть и не мечтает!

Ткнула ведро ему в руки.

– НЕТ! – сказала очень выразительно, выделяя каждую букву.

Это его совершенно не впечатлило, он взял меня за локоть и усадил насильно на стул. Оказавшись в такой близости от коровы, я чуть не упала в обморок от ужаса. Меня всю трясло. Керук потянул мою руку к вымени…Корова дернулась, я вместе с ней. Вскочила с табурета, попятилась назад и не увидела коровью лепешку, поскользнулась на ней и свалилась мешком прямо в сено. И, глядя на меня, Керук расхохотался. Очень весело. Громко. Запрокинув голову. Это было одновременно и оскорбительно, и заразительно. Впервые увидела, как он смеется, и как от этого смеха преображается его вечно серьезное и недовольное лицо. Сверкают белые зубы, появляются веселые морщинки у глаз. Внезапно протянул мне руку и помог подняться.

Когда моя ладонь легла в его огромную лапищу, по моему телу прошла едва заметная дрожь. У него оказались очень мягкие и теплые руки. Сильные. Какие-то совершенно надежные руки. Даже коленки задрожали от этого касания. Мы непроизвольно посмотрели друг на друга, и он тут же отнял ладонь. Он подошел к корове, потрепал ее по спине, по шее, погладил. Она потянулась к нему своей огромной мордой, потерлась о него головой и пощипала губами его руки. Это было удивительно видеть…как он ладит с животными. Как и ладит со своей внучкой. Он совершенно меняется. Не то что…со мной.

Керук сам уселся на табурет и принялся доить корову. Никогда не думала, что подобное зрелище может меня настолько завлечь…нет не сам процесс, а мужчина, который это делает. Никогда бы не представила, что это может быть настолько сексуально. И снова эти руки…не знаю, что именно я ощутила при взгляде на них. Что-то похожее на голод. Что-то похожее на желание, чтобы эти руки дотронулись до меня. Как. они, эти руки сожмут мою грудь или нагло скользнут между ног.

Тут же одернула себя и ощутила, как вся кровь прилила к лицу, как запылали щеки, лоб, шея. Ужас! О чем я думаю! С ума сошла…это бред какой-то! Выдохнула и отвела от него взгляд. Стараясь не смотреть на спину, обтянутую светло-бежевой футболкой, пропитавшейся потом. И самое странное, что я чувствую запах этого пота, я впитываю его и…он мне нравится. Мне. Той, что может из-за неприятного запаха вывернуть содержимое желудка на пол. Но его запах мне приятен…но как? Это же пот! Это же должно быть отвратительно. Как может нравиться чей-то запах пота.

Керук вдруг обернулся и поманил меня к себе. Таким очень властным и уверенным жестом. И я подчинилась. Подошла на несколько шагов. Полковник взял меня за руку и тронул моей ладонью спину животного. Погладил, потом моей же ладонью погладил голову, а когда поднес к морде, я дернулась, но он настойчиво потянул меня, и я ощутила, как корова нежно касается своими шершавыми губами моего запястья и пальцев. И совершенно не пытается укусить.

И снова мой взгляд на его массивных пальцах, и на контраст моей белой кожи и его смугло красноватой от загара. Он словно всем своим видом показывает мне, чтобы я не боялась и…мне действительно не страшно. С ним рядом вообще не может быть страшно, потому что, мне кажется, он сам может напугать все живое вокруг себя.

А еще у него очень молодое лицо…и он сосем не похож на чьего-то деда. Слово «дед» и он – не совместимы. Опустила взгляд на красиво очерченные губы и массивный, очень тяжелый подбородок, снова посмотрела в глаза и почему-то на секунду зависла. У него вблизи глаза не совершенно черные. Они цвета молочного шоколада со светлыми крапинками вокруг зрачка. А еще у него длинные ресницы. Они совершенно не сочетаются с этим грубым лицом с очень резкими и крупными чертами… и с его совершенно лысой головой. Наверное, само по себе понимание «лысый» звучит ужасно…но ему шло. Он выглядел настолько ярко, настолько мужественно, что мне казалось, я рядом с ним сопливая школьница.

Керук вдруг наклонился к ведру с молоком, зачерпнул кружкой и, сделав несколько глотков, протянул кружку мне, вытирая рот тыльной стороной ладони. Я с опаской взяла кружку из его рук. Никогда раньше не пила молоко вот так. Где-то шевельнулась брезгливость…или еще что-то из прошлого Кейтлин, но я все же взяла кружку из его рук и сделала несколько глотков теплого молока, слегка расплескав из-за тяжести чашки. Да, было вкусно и очень необычно.

Опустила кружку и вздрогнула, когда полковник протянул руку и вдруг коснулся большим пальцем моего подбородка…только спустя несколько секунд я поняла, что он вытер молоко.

Даже на самом своем лучшем свидании я не испытывала того, что со мной творилось сейчас. Такого адского сердцебиения и ощущения, что захватывает дух, у меня еще не было. И отвести взгляд от его глаз я не могла. Физически. Совершенно. Мне до безумия нужно было смотреть ему в глаза.

Внезапно Керук отвлекся, сунул руку в карман. Посмотрел на свой сотовый и вдруг отдал его мне, кивая, показывая, чтобы я ответила. Нехотя нажала на кнопку и поднесла телефон к уху.

– Здравствуйте, вам звонят из госпиталя. Есть улучшения в состоянии Джона Керука, и мы хотим, чтобы вы срочно приехали на встречу с врачом.