Глава 13

Еще никогда меня так не манило к мужским губам на каком-то первобытном, невероятном уровне. Неконтролируемом и по-животному алчном. Я коснулась его рта своими губами едва-едва. Словно трещинка к трещинке, с едва ощутимым чувством соединения. Никогда еще так не хотелось вдохнуть мужское дыхание.

Они мягкие, его губы. Очень мягкие и горячие. От них пахнет морской солью, виски и сигарами. От них пахнет мужчиной. Сильным, брутальным, взрослым. Мужчиной…который не смотрит на девчонок, как я. Мои губы сомкнулись вокруг его нижней губы, пробуя ее на вкус, восторгаясь своей наглой смелостью, и вдруг огромная ладонь сдавила мой затылок, и рот мужчины набросился на мои губы. Алчно, дико. Без предупреждения. Так, словно мои губы – это пища, последний на земле кусок хлеба, который нужно сожрать. Его челюсти мощные, сильные, и одним движением рта он открывает мои губы, врываясь в меня языком.

Стремительно сильно, почти до самого горла, нагло и властно отодвигая мой язык, порабощая его быстрыми толчками и голодным нападением на весь мой рот, так, словно давит на него, всасываясь, вдираясь в него, кусая нижнюю губу. И мне нравятся эти укусы, у меня от них начинает гореть все тело и прерываться дыхание.

И… мне не просто нравится. Меня колотит, меня трясет от этого поцелуя. Никто и никогда так меня не целовал. Это несравнимо ни с чем. Как будто до этого я совершенно не имела представление о поцелуе. Мои руки непроизвольно взметнулись вверх, к мощной шее, обвивая ее, сжимая. И все мое тело податливо льнет к нему, трется о его торс. Обе ладони индейца легли мне на ягодицы и требовательно сдавили, вжимая мою промежность в его выпуклую, каменную эрекцию, буквально протягивая меня по ней. Так, что я невольно застонала…и вдруг все прекратилось. Доли секунды – Керук отрывает меня от себя и смотрит в глаза, а потом с дикой силой отшвыривает в сторону так, что я врезалась в стену и откатилась по полу. Боль и обиды мгновенно отрезвили, окатили льдом, и я вскочила на ноги. По щекам непроизвольно покатились слезы.

Он рывком встает с дивана и, тяжело дыша, смотрит на меня. Его глаза налиты кровью, руки сжаты в кулаки, и мне кажется, он сейчас меня убьет. Разорвет, как маленького котенка, растопчет своими огромными ногами. Я такая маленькая против него. Почти крошечная.

Показал что-то жестом. Резко, отрывисто. И я ни на секунду не усомнилась, что это ругательство, а потом указательным пальцем на дверь. И я словно услышала его громогласное:

– ПОШЛА ВОН!

Ему даже кричать не пришлось и говорить. Весь его вид: раздувающиеся ноздри, оскаленный рот, нависшие над ястребиным взглядом брови и этот палец, указывающий на дверь.

Ублюдок! Можно подумать, я…можно подумать, я какая-то девка и меня вот так выкинуть…как…как. Слово крутится, но я не могу его произнести. Потому что про меня так нельзя. Потому что я не такая. Потому что я даже ни с кем так не целовалась, как с ним.

Я выскочила из комнаты, бросилась к себе, закрылась на замок и зачем-то даже забаррикадировалась. Можно подумать, он бы вошел ко мне. Черта с два. Он смотрел на меня, как на последнюю тварь. На меня. На Кейтлин Грант. Да любой…вот такой нищеброд, как он, был бы счастлив, если бы я на него хотя бы посмотрела…Ненавижу. Какой же он гад.

Размазывая слезы по щекам, схватилась за сотовый, нащелкала в интернете язык глухонемых и безошибочно нашла значение этого жеста. Проклятый полковник назвал меня шлюхой. Стало еще обидней, и слезы буквально заструились по лицу.

Болела ушибленная спина, счесалась рука на локте… но больше всего горели губы. Их пекло, саднило, и они распухли от его поцелуев. Я тронула кончиками пальцев свой рот и ощутила, какие они горячие. Искусанные, набухшие. Потому что их никто и никогда так не терзал. С таким бешенством и остервенением. Мне вдруг подумалось о том, какой…он в постели, и вся кровь прилила к низу живота.

Где-то за стеной раздались яростные удары, и я буквально увидела, как он крушит стены, и как его кулаки оставляют на них вмятины.

Вышла из комнаты, когда стало совсем тихо. Опасливо вышла, крадучись. Сначала выглянула в коридор, потом высунула нос в гостиную. Развалился все на том же диване. На полу пустые банки из-под пива, плед свалился вниз, и он лежит совершенно раскрытый в одной майке и штанах, приспущенных на узких бедрах. И между майкой и расстёгнутым кожаным ремнем видна черная поросль волос, змеей уходящая вниз под джинсы.

В полумраке его кожа отливает красной бронзой, лоснится. И мне кажется, что я не видела никого красивее. И даже лысая голова для меня почему-то эталон сексуальности и мужества.

Острым лезвием воспоминания о поцелуе, и болезненно пульсирует в висках. Подошла, подняла плед и укрыла его. Потом выкинула пустые банки и легла спать.

Но сон не шел. Я крутилась, ворочалась, садилась на постели. Ненадолго задремала, а в шесть утра вскочила с постели и пошла забирать Джекки. Ее в семь нужно кормить. Только в ней сейчас можно найти свое утешение и постоянное напоминание о том, ради кого я здесь осталась.

Грейс уже давно не спала, я застала ее под коровой с блестящим чистым ведром, в высоких резиновых сапогах и юбкой, подоткнутой по бокам за пояс. Так, что мне были видны ее ляжки.

– Ни свет, ни заря. Раненько. Мой старый хрыч сказал, как ты отличилась…

– Здравствуйте. Я за Джекки. Она хорошо спала?

– Как младенец, – рассмеялась Грейс. – Не очень хорошо. Плакала. К тебе хотела. Уснула только под утро. А мне уже и спать поздно было. Пошла корову доить.

– Я заберу ее и пойду. Мне завтрак готовить.

– Он после попойки будет непрожареный бекон, яичницу с острым перцем. И чай покрепче, так, чтоб аж черный был.

– Ладно. Я запомню…Скажите, а Бобби…он бы смог научить меня языку глухих?

– Смог бы, наверное. Ты у него спроси. Только он сейчас спит. Тоже ж нажрался, как черт, вчера. Терпеть не могу, когда они пьют. Потом проблем не оберешься.

Я впервые готовила такой сложный завтрак, вооружившись интернетом и сайтом с рецептами. Нашла даже какое-то национальное индейское блюдо, но не рискнула его приготовить. Внесла в закладки. Яичница чуть не пригорела, помидоры обрызгали меня кипящим томатным соком, а бекон скворчал и плевался жиром на мою футболку. Но я героически приготовила свое первое сложное блюдо, а потом заварила чай.

Джекки лежала в небольшом манеже на колесиках и играла с мобилем, в котором постоянно крутилась детская музыка.

Снаружи залаяла собака, и я выглянула в окно, вытирая руки полотенцем. Кто-то приехал на новом пикапе и топтался у ворот. Я подхватила Джекки и вышла во двор, заслоняя лицо от солнца.

– Кто там? – прозвучало по-дурацки.

– Позови Медведя, детка. Мы к нему пришли.

– Мы – это кто?

– Открывай! Не вежливо гостей за порогом держать.

Я решила, что это какие-то друзья Керука, и открыла калитку. Где-то сзади зло зарычал волкодав. Но он на цепи…Наверное.

– Где красномазый?

– Вы кто такие? – спросила, нахмурив брови, оглядывая двух парней во всем черном с золотыми цепочками на груди.

– Зови полковника. Мы с его шмарой говорить не собираемся!

Улыбка пропала с моего лица, и я дернула дверью, чтобы закрыть ее, но один из гостей просунул ногу, не давая закрыть ворота.

Я закричала, прижимая к себе ребенка. Все случилось, как в страшном сне. Такой кошмар я видела только по телевизору. Меня втолкнули во двор очень грубо, им было плевать, что у меня на руках ребенок. Полковник появился из ниоткуда, и завязалась драка. Вы когда-нибудь видели, чтобы люди летали как будто пробки от бутылок? С визгом и в разные стороны. Я увидела. Впервые в жизни. Керук швырял их, как пушинки, разметая их тушами дровницу и деревянные козлы для ремонта.

Дамиан их просто раскидал в разные стороны, двоим с хрустом вывернул руки. Самый молодой из них дрался как сумасшедший, кидался на полковника, размахивая ножом, и тот выгнул его руку, поднес к лицу и его же рукой надрезал ему ухо. Паршивец громко заорал:

– Папаааааа!

И в эту секунду раздался выстрел. Пуля прорекошетила по земле, поднимая пыль прямо у ног Керука, и тот резко поднял голову, отшвырнув от себя молодого придурка, зажимающего ладонью подрезанное ухо, с залитым кровью лицом со скулежом бросился в сторону машины. Их предводитель наставил на полковника ружье.

– Тыыы! Глухой ублюдок! Смотри на меня! Больной, на хер, псих! Ты должен нам бабло! Твой гребаный дохлый сыночек проиграл нам все, включая вот этот вот твой гадюшник вместе с лошадьми и со всем дерьмом, что здесь валяется! У тебя есть месяц – освободить помещение! Месяц, урод! Ни днем больше, ни днем меньше!

Приподнял ружье, и в этот момент волкодав бросился на ублюдка, раздался еще один выстрел, собака опрокинула бандита спиной на землю, клацая зубами у его горла. Ружье откатилось в сторону. Керук в один прыжок преодолел расстояние, отобрал ружье и склонился над предводителем, отстраняя морду пса. Потом провел большим пальцем по своему горлу, показывая, что именно ожидает наглого придурка, и отшвырнул ублюдка в сторону, тыкая ружьем на ворота и глядя на шайку тяжелым взглядом. Я бы от этого взгляда с ума сошла и превратилась в мелкую пылинку.

– Ты меня понял, Керук? Месяц! Я и так слишком добрый! Забирай свою шмару…

Выстрел, и предводитель подпрыгнул, еще один и еще, заставляя прыгать и танцевать. Керук расхохотался, а потом так же резко перестал смеяться и наставил ружье на усатого «козла».

– Я – Мэтью Деверо! Запомни! И твой сын должен мне даже твои почки! И я за ними приду. Я, на хер, спалю твой дом и твою…бабу вместе с младенцем. Пошли, ребята.

Джекки громко кричит от страха, Дамиан все еще держит уродов на мушке, а они садятся в тачку и, врубив на всю какую-то отвратительную музыку, укатывают прочь в сторону прерий. И только потом я слышу слабый скулеж. Оборачиваюсь и вижу, что волкодав лежит на боку, а под ним пятно крови.

Керук швырнул ружье и бросился на колени на землю, склоняясь над собакой. Я качаю Джекки, целуя в макушечку, укачивая, успокаивая, глядя, как полковник трогает пса, как гладит по голове, как ощупывает тело.

Потом поднимает всю огромную тушу зверя на руки и несет в сторону дома, я бегу следом, продолжая качать девочку, которая, наплакавшись, засыпает на моем плече.

Я понимаю, что собака спасала ему жизнь, что бросилась грудью на предводителя отморозков. Но еще никогда не видела такого отчаяния и горя на лице человека при виде страданий животного.

Керук отнес собаку в дом, на кухню, расчистил все со стола и уложил ее туда.

Огромная страшная зверина спокойно и доверчиво давала ему себя осмотреть. Когда Керук трогал ее заднюю лапу, она скулила и дергалась. Наверное, пуля застряла в мякоти ближе к животу.

Когда-то отец брал меня с собой на охоту. Мы оставались на ночлег в охотничьем домике, и как-то случайно отец ранил сам себя в ногу. Ружье давало осечку, и он решил, что оно не заряжено. Тогда мне пришлось вытаскивать пулю у него из ноги. Я кричала, что надо вызвать врача, а отец, чертов гордец, отвечал, что это позор. Грант сам себе прострелил ноги, курам на смех.

Тогда же я поняла, что не боюсь крови, что могу достать пулю и что я не такая неженка, как считал мой папа.

– Я могу достать… – сказала, вспомнила, что меня никто не слышит, и тронула его за плечо. Керук резко обернулся и посмотрел на меня так, словно я в эту секунду должна была бы исчезнуть.

– Я могу достать пулю! – отчетливо, ясно, чтоб мог прочесть по губам. – Я уже это делала. Доставала пулю у отца. Один раз. Но я могла бы попробовать. Если…если, конечно, вы не найдете ветеринара.

Хотя какой к черту ветеринар, если сегодня воскресенье, и мы в жопе мира. Это нужно ехать в Сан-Антонио. Здесь разве что коновал может быть и то вряд ли. Керук резко кивнул и посмотрел прямо мне в глаза. Это означало, что я… я могу попробовать изъять пулю из лапы волкодава. Как его или ее зовут, понятия не имею. Ведь полковник не зовет собаку по имени.

Я отнесла спящую Джекки в ее кроватку, а когда вернулась, полковник уже полностью освободил стол, достал бутылку рома, вату и огромный пинцет, который стоял в баночке с ромом, и там же откисал охотничий нож. Жестами показал мне, что будет держать собаку, а я буду резать и удалять пулю.

Мне было не просто страшно, а мега страшно. Если что-то пойдет не так, Дамиан свернет мне шею, потому что свою собаку он сто процентов любил намного больше меня. Я…наверное, меня терпели только потому, что я якобы мама Джекки. Это единственное мое преимущество.

– Как…как его. ее зовут?

Кивнула в сторону пса. Керук взял сотовый, что-то написал и протянул мне.

«Дакота»…

Значит, девочка. Теперь понятно, почему я ей так не нравлюсь. Я вымыла руки, протерла их ромом и…с уверенностью и в то же время страхом взялась за нож.

– Дакота…, – позвала собаку, и она шевельнула ушами, – ты девочка. Очень красивая, грозная и смелая девочка. Я не заберу твоего хозяина. Я здесь ненадолго. Позволь мне вытащить пулю…ты же не хочешь отдать его мне, да?

Но едва я хотела коснуться ножом, как собака дернулась и зарычала. Керук тут же погладил ее по голове, по лапам. Наклонился и что-то утробно промычал ей в ухо, поцеловал ее морду, нежно поглаживая за ушами. Я смотрела на его большие смуглые пальцы, утопающие в рыжеватой шерсти, и не верила, что этот огромный громила может быть таким нежным… и любящим.

Кивнул мне, обнимая голову Дакоты и глядя ей в глаза. И я сделала надрез. Пулю достала довольно быстро. Сама от себя не ожидала, потом промыла рану, зашила и наложила повязку. Керук отнес Дакоту на диван и укрыл одеялом.

Когда вернулся, я уже убрала на столе, вытерла кровь, выбросила грязные бинты и вату.

Когда полковник схватил меня за руку и куда-то потащил, я подумала, что он хочет вышвырнуть меня из дома, и начала упираться, но он все равно отволок меня в гостиную, где поблескивал разожженный камин. Какое-то время что-то искал в ящике шкафа в прихожей, а потом подошел ко мне с большой книгой. Открыл первую страницу, и я увидела…своего «мужа» с щенком на руках, а вверху подписано.

«Мой дорогой Джонни и Дакота»