Глава 15

Чем ближе к автосервису этому, тем страшнее. Всегда у меня оторопь вызывал этот огромный, молчаливый мужчина. Никогда не понятно, как отреагирует, как посмотрит.

Сам себе на уме. Еще и менталитет другой совершенно. Как будто мы с ним с разных планет. Я рюкзак через плечо перекинула, на припаркованный старый авто взгляд бросила, потом на Дакоту, которая семенила за мной, перебирая огромными мохнатыми лапами, повиливая хвостом.

Автосервис – небольшое здание на обочине. Припарковано несколько старых калымаг. Жара адская, и кажется, что небо нависло над землей. Я зашла внутрь и замерла вместе с рюкзаком. Потому что увидела его, над открытым капотом автомобиля. Полуголого, лоснящегося от пота, перепачканного черным, с грязными руками и монтировкой. А в голове пульсирует, что он адски красивый. Что такой невероятной спины, такой смуглой кожи я никогда не видела…что мне хочется коснуться ее и даже почувствовать языком соль его пота.

Прошлая я буквально чуть не упала в обморок…но мне было на нее плевать. Пусть вообще исчезнет. Она никогда и ничего в этой жизни не понимала.

Дакота выдала меня с головой. Она побежала к хозяину и заставила его дернуться, удариться затылком о капот и резко обернуться ко мне. С таким выражением лица, что я выронила рюкзак.

Его глаза буквально орут:

«Какого хрена ты тут делаешь?»

И правда, какого хрена я тут делаю…а глаза сами опускаются к его мегамощной груди с невероятно выдающимися мышцами, к его железному прессу, к его сильным рукам, измазанным мазутом.

– Принесла тебе поесть…

Пискнула вначале еле слышно, а потом выговорила по слогам. И в доказательство начала доставать пластиковые коробочки с борщом, котлетами и пастой.

Он не ожидал. Я видела, как усмехнулся уголком рта. Явно доволен. Ему приятно, и он этого даже не скрывает. Опередила вопрос.

– Джекки у соседки. Я скоро ее заберу. Хотела покормить тебя… а еще. Я изучила интернет. Я бы могла делать сыр. Надо только купить сыроварню…Я бы. Ладно. Дома поговорим.

Кивнул и снова усмехнулся. С каким-то неверием, а у меня сердце зашлось от этой белозубой улыбки и его красоты.

– Приятного аппетита! – показала жестами и закусила нижнюю губу. Да, я начала учиться и весьма успешно. Я хотела с НИМ общаться. Мне даже стыдно сказать вслух, сколько всего я с ним вместе хотела.

Судя по блеску в глазах, еда его явно обрадовала, и он вытер огромные лапищи полотенцем, уселся за маленький стол и смачно принялся поглощать все, что я принесла. В ответ меня распирало от гордости, от радости и вообще каким-то благоговейным счастьем. Я смотрела, как жадно он ест, как вытирает рот запястьем, как откусывает котлеты, хлебает борщ.

Иногда он смотрит на меня, и тогда я делаю вид, что читаю что-то в своем телефоне. Он протягивает свою лапищу и вдруг переворачивает мой телефон, и лишь тогда я понимаю, что держала его наоборот.

Усмехнулся и ест дальше. А я тут же стала красная, как варенный рак, мои щеки просто зарделись.

Он понял, что я, как дура, пялилась на него, а не в телефон. Наверное, я выгляжу самой настоящей идиоткой в его глазах. Особенно в этой дурацкой майке и джинсовой юбке. С этими космами, которые никак не укладываются в хвост.

Снаружи звякнул колокольчик, и я встрепенулась, потом пошла посмотреть, кто там пришел.

– Ты ешь. Я гляну. Это в магазин, да?

Кивнул и надломил кусок хлеба.

В маленьком магазинчике, похожем на те, что бывают на заправках, вошел парень лет двадцати пяти. Темноволосый, накачанный. На плечах и шее татухи. Он что-то насвистывал и остановился возле стойки с дисками. Увидев меня, он присвистнул уже в голос.

– Деткаааа, а ну-ка, найди мне пару сборничков в дорогу. Желательно кантри. Ты новая продавщица? Ух ты…рожа Бобби порядком надоела.

Когда я посмотрела на стойку, то увидела, что диски с кантри стоят очень высоко, и чтоб их достать, мне нужен стул, и все равно придется тянуться.

Парень жует жвачку и ему явно любопытно, как я в своей коротенькой юбке полезу наверх за дисками. У кассы я присмотрела стул, притащила его к стойке, как-то изловчилась на него залезть. Теперь надо дотянуться до дисков.

Я приподнялась на носочки и поняла, что наглый ублюдок стоит сзади и сморит на мои ноги.

– Ахринеть. Сказал бы раньше, я б к нему на ремонт таскал свой мот каждую пятницу и вторник…ты даже мой шланг раздула…какие булки.

Я обернулась вся красная от злости, а он успел схватить меня за ноги, лапнуть за ягодицы и почти стянуть со стула к себе на грудь.

– Деткааа, я заплачу тебе двести баксов, если ты нагнешься на кассу и дашь вставить тебе пару пистонов сзади. Ахринеть, какая курочка залетела к Бобби!

Это было ровно мгновение, когда он отлетел от меня на метр, врезался в полки, и сверху его накрыло какими-то тюбиками и банками.

– Твою мать! Что это!

Вскочил на ноги, но мощный кулак Керука обрушился ему в лицо, разбивая с хрустом нос.

– Ты охренел? Тыыы? Ты кто, твою за ногу? Ты кто такой? Что это? Бобббиииии! Я буду жаловаться!

Верещал, пока Керук тащил его к двери и потом вышвырнул наружу. Со всей дури захлопнул дверь. Колокольчик не просто зазвенел, а рявкнул. И он пошел на меня. Сцапал за шкирку, потащил к кассе, швырнул на стол и со всей мощи ударил по ягодицам. Я вскрикнула, а он ударил еще и еще, вдавливая мою голову в стол.

Я расплакалась от боли, унижения и обиды, и, когда он отпустил наконец-то, я впилась в него скрюченными пальцами, ударяя по голой и мокрой груди, пока он вдруг не схватил меня за лицо обеими руками, пытаясь оттащить от себя, а я… я укусом впилась в его нижнюю губу. А он вдруг застонал и замер, и наши губы соприкоснулись еще раз и еще, пока не водрались друг в друга с голодной жадностью.

Это было неожиданно. Это было…умопомрачительно сладко, больно и так вкусно. Соленый рот жадно смял мой, его язык вонзился в мой язык, сплелся с ним. Ладони запутались в моих волосах, сжали затылок. Я сижу на кассе с задранной юбкой, горящими ягодицами и целуюсь с ним, как умалишенная, впиваясь в сильные плечи, сжимая его лысую голову, притягивая к себе и давясь, захлебываясь поцелуем.

Меня трясет от возбуждения, от страсти, от невероятной похоти. И руки нагло тянутся к ремню на его штанах. Пока он вдруг не перехватил их и не сдавил так, что у меня в глазах потемнело.

А потом замахнулся и двумя кулаками врезал по столу так, что я на нем подпрыгнула.

Схватил лист бумаги и быстро написал на нем ручкой, ткнул мне в лицо.

– НИКОГДА! ПОШЛА ВОН!

Лучше бы он меня ударил, лучше бы вышвырнул так же, как этого идиота, за дверь. А не вот так…до слез, так, что кости заломило и сердце сжалось до такой степени, что стало нечем дышать.

А он пакет мне в руки сунул и тащит на улицу, затолкал в машину и указательным пальцем на дорогу. С ревом.

– Пошла вон! – одним взглядом. А его губы…они влажные и красные от наших поцелуев.

– Ненавижу! – сказала отчетливо и крутанула ключ в зажигании. Дакота, предательница, осталась с хозяином, а я помчалась прочь. Ненавижу. Я, и правда, его ужасно ненавижу.

Мы не общались несколько недель. Он делал все, чтобы не сталкиваться со мной, не пересекаться и не видеть меня. Если бы я когда-нибудь знала, насколько это больно, когда с тобой вот так…если бы знала, что можно влюбиться настолько безумно и безответно не в человека, а в какую-то дрянную и злую машину без чувств и эмоций, я бы вырвала себе сердце. Лучше быть с дырой в груди, чем страдать по человеку, для которого ты пустое место.

Никогда не понимала, как можно по ком-то плакать или сходить с ума. Равнодушно или с издевкой смотрела на своих одноклассниц или однокурсниц в кампусе, когда они вздыхали по очередному мачо, который их бросил. А теперь…теперь я сама почти каждый вечер проводила в слезах. Потому что каждый раз, когда смотрела на Дамиана, вспоминала наши поцелуи и то, как он отшвыривает меня от себя. Словно я грязная, вонючая кошка. Нет…к кошке он отнесся бы намного лучше. Животных Керук патологически любил, в отличие от людей.

Нет, я понимала почему, понимала, что он меня отталкивает. Ведь я жена его мертвого сына, я мать его внучки и…нет никакой возможности сказать правду. Если скажу, то он возненавидит меня и вышвырнет из их жизни навсегда. Больше всего на свете полковник презирал ложь. Это мне Бобби сказал.

«Дамиан может простить что угодно, он добрый малый, но не обман. Самое низкое – это когда тебя обманывают близкие, такое прощать нельзя. Своего сына он выгнал за ложь. Никто не думал, что вот так выйдет…Куда он вляпался твой муж, Кейти? Так с отцом поступил. И дом проиграл, профукал. Это ранчо для Керука, как реликвия. Мечта его родителей…Он за ранчо до последнего биться будет».

Узнает, что я солгала, и свернет мне шею. Но на самом деле я не так боялась, что он меня прибьет, как с ума сошла б от разочарования и ненависти в его темных глазах.

Зато за эти дни я прочла все, что только можно, об изготовлении сыра и решила, что смогу изготавливать его сама дома, а если Грейс поможет мне его продавать, то я смогу помочь Керуку выплатить долги.

Я все лучше и лучше справлялась с домашней работой, у меня теперь оставалось время для себя и для Джекки. И, покачивая ее на руках или играя с ней, я читала, и читала все о сыре.

Когда-то мой отец мечтал открыть сыроварни по всему миру. Он говорил, что все что угодно может захереть, но только не еда.

«Запомни, дочка, может не стать нефти, золота, роскоши, даже денег, но всегда будет цениться еда, вода и вера. Люди будут драться за воду, еду и иконы с идолами. Все остальное может обесцениться в любую секунду. Рецепт сыра твоей прабабки Марджори один из самых лучших в мире. Вот сейчас закончу со всеми делами и примусь за осуществление мечты Мардж.

– Фу. Я не хочу быть сырной королевой.

– Ты снобка, Кейти. Снобка и гордячка. Запомни – гордыня тяжкий грех и один из самых любимых у дьявола, как и тщеславие».

Если бы кто-то сказал мне однажды, что я действительно об этом задумаюсь.

Все, конечно, хорошо…но у нас сломалась стиральная машинка, и теперь я все стирала руками. Боб приезжал смотрел ее, но машинка окончательно «сдохла», и я попросила не говорить Дамиану. Такая покупка, как машинка, нам сейчас не по карману. Через несколько дней мои руки превратились в красное месиво. Но я не жаловалась и держалась подальше от полковника, который ходил мрачнее тучи.

Казалось, если я с ним заговорю, он меня просто убьет. Такого тяжелого и темного взгляда я никогда раньше и ни у кого не видела.

Несмотря на раны на руках, стирать все равно приходилось, и я обмотала руки бинтами, чтобы не так терлось, и стирала штаны Керука, изо всех сил натирая о доску.

Спасали походы в гости к Грейс и Бобби. Они часто принимали меня у себя. Грейс учила готовить пироги и кексы и смеялась, когда у меня что-то не получалось.

– Честное слово, можно подумать, ты принцесса из замка, а не девчонка из семьи швеи и алкаша строителя. Ты что, никогда ничего дома не делала?

Я отшучивалась, что меня и дома то не бывало.

– Вы только посмотрите на эти ручки с длинными пальцами. Можно подумать, они созданы для фортепиано, а не для домашней работы. Эти розовые ноготки.

Да, она не ошиблась, я прекрасно играла на фортепиано, скрипке и гитаре. Я все детство увлекалась музыкой, и отец меня в этом поощрял. И да, я ни разу в жизни не взяла в руки половую тряпку. До того дня, как не попала в дом к Керуку.

– Ну что? Строг с тобой наш полковник. Глаза вечно у тебя грустные. Никогда не думала, что он деспот. Но с тобой прям строг до невозможности.

– Нет. Он хороший и очень добрый. Он меня не обижает.

– Не обижает, а руки ты прячешь. Что с руками?

– Пустяки.

– Покажи!

Я протянула руки, и она прищелкнула языком.

– С ума сойти, девочка. Тебе нельзя полоскаться в воде и мочить эти раны. У тебя раздражение и серьезные проблемы с кожей от мыла или порошка. Что Керук себе думает…Или…он не знает, да? Не знает, что с твоими руками?

– У нас испортилась стиральная машинка, и я не говорила ему. С деньгами и так все плохо…он работает сутками. И у Боба, и в охране, и мустанги. Я его и не вижу почти.

– Но у тебя руки до мяса облезут. Почему Бобби не сказал полковнику насчет машинки, он же ездил к вам ее смотреть?

– Не облезут. Это с непривычки. Все пройдет. Это я попросила Боба молчать.

– Ооо, а вот и Бобби с Дамианом приехали обедать. Притащил его к нам.

Я тут же спряталась внутри дома. Только смотрела на них обоих из окна. Они о чем-то беседовали во дворе, размахивали руками. Потом принялись вдвоем рубить дрова. Из кухни доносился запах еды, и у меня заурчало в животе. НО какой тут обед, если Керук стянул с головы футболку и, замахиваясь топором, крушил деревянные полена. Все его великолепные мышцы рельефно выступали под смуглой кожей, и у меня мурашки бежали по телу от воспоминаний, как я ощущала эти мышцы под своими ладонями.

– Да тут все намного серьезнее…малышка влюбилась.

Я вздрогнула и увидела Грейс с ложкой и кухонным полотенцем через плечо.

– Что испугалась?

– Глупости…, – пробормотала я.

– Не глупости. Я уже давно об этом думала, но как-то гнала эти мысли прочь, а сейчас точно вижу – малышка влюблена в полковника. Этот взгляд…его ни с чем не спутать. И слезы…все на мокром месте очи эти зеленые. Хорош наш полковник. Молод, горяч, здоров, как буйвол. И еще кровь его индейская играет. Будь я помоложе, сама б глаз отвести не могла. У нас тут все женщины сохнут по полковнику.

– Не надо…

– Что не надо? Суров с тобой? Гонит, да? Как же…невестка все-таки. Ясно. Не лезу. Пойду на кухню. Сейчас обедать будем.

– Я не буду. Я с Джекки домой поеду.

– Почему?

– Я приготовила поесть. Я дома…простите, Грейс.

Прихватив Джекки, быстрым шагом пошла по узкому коридору к двери, но Керук преградил мне дорогу. Отобрал малышку, нежно воркуя с ней и совершенно не замечая меня, как будто я пустое место. Я сглотнула горький ком и уже сама пошла к двери. Ничего, он привезет Джекки домой сам. А я и так доеду. Поплелась к машине, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Где-то позади хлопнула входная дверь, и я обернулась.

В два шага Керук оказался возле меня и, схватив за руки, заставил их показать. Я упрямилась, но он буквально насильно вытянул ладони, размотал быстро бинты и долго смотрел на ранки, на шершавую кожу, на трещинки до крови. Потом…потом вдруг большими пальцами осторожно провел по ранам. Мгновенная ласка, от которой по всему телу пошли маленькие вспышки электричества.

– Дура! – одними губами и под локоть потащил в машину.

Через несколько часов мы ехали домой с новой стиральной машинкой, а мои руки были смазаны заживляющим кремом и обмотаны чуть ли не по самые локти.

Он сделал это лично…смазал мои руки и забинтовал, и ни у кого не было настолько нежных пальцев, как у него. Наверное, в этот момент я была счастливей всех на свете, самой счастливой из смертных.

Но счастье длилось не долго. У самого ранчо нас уже ждали головорезы Тобаско. Те самые, которые уже один раз приезжали. Точнее, они нас не ждали…они как раз уезжали. Их машина проехала мимо нас, и они долго смотрели на Керука. Потом показали пальцами единицу и несколько нолей и скрылись. Полковник бросил машину и помчался в дом. Ворота спалили, и они обугленные телепались на петлях.

Я услыхала адский рык… а когда с ужасом вошла во двор, увидела мертвого коня и поляну, устланную трупиками кур со свернутыми головками…рядом с телом коня лежал мертвый Парти.

И белой краской написано на входной двери.

«ДОЛГ! Следующие – твоя сука и ее дочь!»