36. Это в моей жизни

Разговор грузит меня на пару часов, но не потому, что неожиданно, на краю мира, блин, в лесу глухом, встречаю человека, которого спас папа. Таких, на самом деле — вагонище, и не только в чеченскую, но и после, так что тут не особо удивительно. Внезапно, это да.

Но не удивительно.

Но, наверно, рана в сердце все еще невероятно глубока, и я не могу перестать думать про папу, про то, что, если бы в тот день я поступила иначе, и пришла бы попозже, например, или закричала, или хотя бы что-то сделала, кроме того, чтоб трусливо прятаться, то, может, он остался бы жив.

Не стали бы убивать при свидетелях, например. Или разговор прошел бы не на такой острой ноте…

Но все случилось так, как случилось.

И папу уже не вернуть.

Его клинику, дело его жизни — не вернуть.

Да и меня… Меня тоже.

В тот день, когда его убили, меня тоже убили, получается.

И не факт, что дадут воскреснуть.

По крайней мере, чем больше времени проходит, тем больше у меня сомнений на этот счет.

Человек, убивший отца, сейчас на всех таблоидах Питера. Баллотируется куда-то там.

И даже я, не особо знакомая с внутренней кухней этих мероприятий, понимаю, что сам по себе он этого делать не сможет. Что за ним, за его лицом на таблоидах, за его фигурой, которую двигают изо всех сил к государственной кормушке, сидят люди, многое поставившие на то, чтоб он занял свое место там, где требуется сейчас.

Значит, под него уже взяты кредиты, подписаны договоренности, созданы, вероятно, фирмы для подрядов и субподрядов и прочее.

И, если я сейчас выползу на свет божий со своими откровениями, то меня просто закопают. Или вон, в Неву кинут, предварительно распихав по нескольким пакетам. У нас это дело привычное, как-то тянет местных удобрить реку таким вот интересным способом. И криминальный элемент, которому поручат мое убийство, явно не будет отходить от традиций.

Я не знаю, чего ждут люди, спрятавшие меня сюда. Наверно, непосредственно, выборов, чтоб ударить в тот момент, когда уже ничего нельзя сделать, не успеть просто.

Но иллюзий насчет собственной безопасности после того, как появлюсь в суде и дам показания, не испытываю.

Здесь у меня другое имя, другая жизнь, биография, прошлое… Боже, да я даже не Валентина!

Тиной меня звал папа. А мама, папа говорил, Алей. Имя, данное в честь прабабушки, Алевтины, много крови попортило, пока в школе училась.

Но я отбивалась, как умела. А умела я неплохо. Папа сына хотел. И не оставлял надежды меня воспитать правильно. Так что я была, хоть и мелкая, но бешеная и прыгучая. Счастливое школьное время, да…

Да и сама жизнь, если подумать, вспомнить, была у меня счастливой. Школа, учеба в меде, практика бесконечная. Я кайфовала от того, что делала. Нравилось очень. Никем себя не видела, только врачом. Для хирурга у меня оказались слишком слабые руки и выносливость не айс. Но на скорой мне были рады. И в терапии тоже много всего интересного происходило, так что я нашла себя.

Папа к тому времени уже уволился из государственной клиники, открыл свою. И люди шли к нему, на имя, которое само по себе — знак качества.

Не сказать, что он был легким человеком. Не с его жизнью, не с его характером. Он много чего повидал, много испытал. Я не всегда его понимала, более того, я до четырех лет даже не знала, как он выглядит! После гибели мамы, из-за врачебной ошибки, глупой, нелепой, отец не смог находиться в городе, где все напоминало о его счастье.

Его сестра, моя тетка, как раз жила в Питере, папа отдал меня, годовалую, ей с рук на руки и отправился туда, где можно было занять голову и руки так, чтоб ничего вообще не помнить.

Потом мне рассказывали, что он спал по три часа в день, бесконечно проводя время в госпитале. И в самом деле, делал все, чтоб не помнить. Не думать. Не выть, наверно, по ночам раненым зверем.

Тетка, отличная женщина, приняла меня, воспитывала, водила в садик и гулять в Летний сад, прямо как Пушкина его воспитатель.

Так что мне жилось хорошо. Маму я не помнила, про папу знала, что он на войне спасает людей, и этого было довольно.

А потом папа приехал… Забрал меня от тетки.

И… Мне не стало хуже жить. Просто, по-другому. Наверно, это потому, что мы с папой — родственные души, несмотря на то, что его не было рядом в ранние мои годы, мы все равно как-то притянулись сразу друг к другу.

Так что да, я была счастлива.

Ровно до того момента, пока папу не убили.

И в моей жизни не началась бесконечная черная полоса. Верней, даже не черная, а серая какая-то. Беспросветная.

Муть.

Папу убил отец его пациента, молодого парня, так и не сумевшего выйти из послеоперационной комы.

Папиной вины в этом не было никакой, пациент изначально имел массу противопоказаний, и родственников предупреждали, что сейчас операция нежелательна. Что надо ждать, проводить диагностику, подлечивать слабое сердце и прочее.

Но влиятельный бизнесмен, отец пациента, настаивал, продавливал, и, в итоге, операцию провели. В папино отсутствие. Его соучредитель, второй хирург, тоже очень опытный, человек с именем…

Я знала эту историю, папа не скрывал от меня ничего, а тут такой скандал, о котором не умолчишь.

Я помню, как папа кричал по телефону на своего соучредителя:

— Ты натворил дел, Саша, и уехал? Это как называется? Предлагаешь мне теперь разгребать?

Слушал бессвязный лепет в спешке свалившего за границу дяди Саши, матерился:

— Это — твоя ответственность! Вернись и разбирайся с Крысицким!

Дядя Саша опять что-то бубнил…

— Ах, вот как… А как ты мог продать свой пакет, не уведомляя меня?

После папа еще чуть-чуть послушал, кинул в трубку:

— Мразь ты, Саша.

И отключился.

Поймал мой тревожный взгляд, улыбнулся сквозь напряжение:

— Ничего, Тинка, все хорошо будет. Разберемся.

Я хотела уточнить, как именно разбираться будет папа, но не успела. Его вызвали в клинику, а я поехала на работу.

На следующий день я заехала к нему без предупреждения. Папа был на операции, и я прошла в его кабинет, чтоб подождать и потом сходить вместе в буфет поесть. В последнее время я старалась приезжать, когда была возможность, и вытаскивать его перекусить и поболтать.

У папы в кабинете имелся маленький санузел, замаскированный под дверь шкафа. Я туда зашла вымыть руки. И, услышав голос отца и посторонних людей, не стала выходить, решив переждать.

Я помню, как с все возрастающей тревогой слушала ссору отца и Крысицкого. Он не хотел ничего понимать, ругал отца, обзывал, грозил.

Я не выдержала и чуть приоткрыла дверь, совсем незаметно для тех, кто находился в коридоре. Зато мне все было видно отчетливо.

Я как раз раздумывала, как поступить: выйти, чтоб разгоряченные мужчины поняли, что они не одни, и успокоились? Или дождаться конца разговора и ухода Крысицкого?

Пока размышляла, Крысицкий, матерясь и брызжа слюной, неожиданно толкнул папу, да так сильно, что тот упал!

Я не вскрикнула только потому, что не сразу даже поняла произошедшее. Поведение красного от ярости мужика до такой степени не укладывалось в моей голове, что я замерла испуганным сусликом и лишь смотрела, как он подхватил с папиного стола тяжелое пресс-папье, которое ему коллеги подарили на праздник и несколько раз ударил папу по голове! Звук этот, тошнотворный хруст, меня в снах долго преследовал…

Крысицкий, отбросив в сторону пресс-папье, поднялся, сплюнул, подхватил телефон и коротко скомандовал в него:

— Сюда зайди.

Появившемуся на пороге мужику он сказал:

— Прибери тут.

И вышел.

Мужик, выматерившись, огляделся, не зная, наверно, с чего начать…

И в этот момент в кабинет зашла папина секретарша. И заорала.

Мужик оттолкнул ее и выбежал, а я осела на пол в ванной, закрыв глаза.

Остальное я помню смутно, если честно, но после, анализируя ситуацию, я пришла к выводу, что мне в тот день повезло.

В первую очередь, в том, что меня никто не увидел. Ни секретарша папы, ни его убийца.

Нашел меня следователь, прибывший на место преступления.

И тут мне повезло еще раз.

Осознав, что я ценный свидетель, он не стал меня допрашивать на месте, а увез под охраной в центральное управление.

И там мне снова повезло: узнав, что и, главное, кого я видела, следователь, как оказалось, ставленник политического противника Крысицкого, стуканул своему боссу.

И тот мгновенно понял, как меня можно использовать. Вдолгую.

Со мной встретились, обрисовали перспективы, на тот момент не особо хорошие.

Я — свидетель. Ценный. И, наверно, меня даже будут беречь… Чуть-чуть. В меру сил и возможностей. Которых у Крысицкого куда больше. И, в итоге, до суда я не доживу. Показания мои из дела изымут и прочее.

Но, если я чуть-чуть подожду, то… То следователи соберут стопроцентную доказательную базу, чтоб он точно не отвертелся, и я буду — вишенкой на торте. А пока меня спрячут, сменят имя, дадут другие доки и отправят, например, по программе для врачей в деревню. Со всеми полагающимися выплатами и прочим.

Кострова Алевтина Семеновна уедет жить в Таиланд.

А терапевт Валентина Сергеевна — в Карелию.

В тот момент у меня в голове был сплошной туман, дикий раздрай и шок.

Именно этим я оправдываю себя то, что согласилась на такой, откровенно идиотский план. Поверила этой глупости про собирание доказательной базы и прочее.

Приехав сюда, я несколько месяцев тупо выживала.

Смотрела по сторонам, ничего не видя толком, ни с кем особо не общалась, днем принимая пациентов и выезжая на вызовы, а по ночам видя бесконечные кошмары про крик отца, хруст костей и холодный голос его убийцы… Мне не было страшно. Мне было никак.

Я думала даже, что, если вдруг Крысицкий обнаружит меня и приедет убивать, или пришлет кого-то, что скорее всего, то я буду даже рада. Тому, что все хоть как-то закончилось.

И в то же время я почему-то надеялась, что мне хотя бы часть правды сказали. И не просто так я тут прячусь. И, в итоге, у меня получится отомстить за папу и вбить свой гвоздь в крышку гроба этого мерзавца.

Не так давно первые признаки того, что мне недолго осталось тут прятаться, я получила. Информацию, что скоро возвращаться и готовиться к даче показаний. И рекламу в интернете: сроки перевыборов и довольную, полную собственной значимости физиономию Крысицкого на фоне предвыборного плаката.

По всем прогнозам, у него были неплохие шансы.

Если только ничего не случится.

Например, меня.

Оставалось надеяться, что я успею дать показания, что они реально повлияют на ход дела, и этот урод сядет. Конечно, менее богатым он от этого не перестанет быть, и до меня добраться сумеет, если захочет. Тут никто не спасет.

Но и во власти ему не бывать. А, значит, порушатся договоренности с теми, кто его поддерживал, и, может, на него всех собак навесят… Кто его знает…

Вообще, ход хитрый.

Дело по убийству отца засекречено, для широкой массы — он скончался от обширного инфаркта.

И руку к этому, как я понимаю, приложил как раз Крысицкий. С кем-то договорился, кому-то заплатил… Надеюсь, это тоже пошло в копилочку его преступлений…

Надеюсь, его утопят.

Надеюсь, я останусь жива все же.

А если нет, что ж…

Все было не зря.

А неожиданная встреча и сладкий секс с невероятно горячим мужчиной — это награда мне.

Чтоб знала, как оно бывает.

И помнила, что в моей жизни это тоже было.