Глава 27

Лера

В коридоре стоит тишина, а в ней Кирилл и я с чужой помадой в руках. Даже Пашка вдруг перестал хныкать за дверью спальни, поэтому я остаюсь на месте.

Смотрю на побледневшего Кирилла. Его взгляд мечется между помадой и мной.

– Это помада, – неуверенно заявляет он, прочистив горло.

– Я не спрашиваю, что это. Я хочу знать, чьё это и откуда? – пытаюсь говорить ровно, но голос вот-вот сорвётся. – Может, это твоё? – Нервно приподнимаю уголки губ. – Просто ни я, ни моя сестра подобным не пользуемся. Нам этот крутой иностранный бренд не по карману.

Тяжёлый вздох Кирилла расплывается по коридору, а меня пробирает дрожью. Господи! Да он же понимает, о чём я!

– Лер, я могу представить, что ты сейчас думаешь, но всё не так. – Кир делает осторожный шаг ко мне, смотря прямо в глаза.

Но я не даю расстоянию между нами сократиться. Шаг Кирилла вперёд равен моему шагу назад, к стене коридора.

– А о чём я сейчас могу подумать? Ты остался в квартире с моим сыном один, а потом на полу оказалась женская губная помада. Здесь вариантов немного: или это твоё… или… – мои слова становятся поперёк горла, а сердце глухо набирает обороты в груди. – Кто здесь был, Кирилл? – шепчу я сдавленно, заглядывая в чёрный омут растерянных глаз.

Секунда. Две. Кир молчит. Просто поджимает губы, всё ещё немного припухшие от поцелуев. Чёрт возьми! Мы только что целовались, и я готова была нырнуть в свои чувства с головой, а теперь я смотрю на Кирилла и боюсь его ответа… Потому что где-то в глубине души уже знаю ответ. И меньше всего меня беспокоит мысль, что он приводил сюда какую-то другую девушку.

– Моя мать… – наконец сухо выдавливает Кирилл из себя.

И то, что он не прячет свой взгляд, а говорит, смотря мне глаза, заставляет почувствовать едкий привкус горечи во рту. У Кирилла слишком спокойная интонация, а у меня воздух уже жжёт лёгкие. Я слышу скрежет собственных зубов у себя в ушах…

Она была здесь! Алла Сергеевна была в моей квартире. Она знает, где мы живём. Она прикасалась к Паше. Обнимала, наверняка даже целовала… И мой пульс шумит уже где-то в висках.

– Какого чёрта?! – цежу я. И даже не собираюсь скрывать от Кирилла свою нарастающую злость.

Сжимаю помаду в ладони и опускаю руку, перестаю держать её перед собой как дура. А Кирилл, не сводя с меня настороженного взгляда, снова пытается приблизиться ко мне.

– Лер, давай сядем и просто поговорим.

Но теперь я хочу спрятаться и от него.

– Не трогай меня, – выдыхаю резко и так же резко отшатываюсь, ударившись плечом о стену позади.

– Лера…

– Ты всё это специально, да? Втёрся ко мне в доверие, в мою семью, к Пашке. Это она тебя попросила? – через зубы шепчу я.

Кирилл качает головой, сведя брови к переносице. Он замирает на месте посреди нашего узкого коридора. Смотрит на меня как на обезумевшую горящими непониманием глазами.

– Что за бред?! Ты думаешь, я способен на такое?

– Тогда зачем твоя мать была здесь?

– Это всё случайно вышло. Она сама звонила и услышала в трубке, как плачет Паша… – Кирилл лихорадочно проводит ладонями по волосам, суматошно пропуская их через пальцы, а потом роняет руки вдоль тела.– Я не хотел до последнего. Пока не понял, что не вывожу сидеть с малым. Мне было его так жалко. Он так плакал…

И меня словно ошпаривает. Я взрываюсь вулканом от одной мысли, что Пашка мог звать меня, но меня рядом не было! Ему было плохо, а успокаивала его не я, а эта… Мой материнский инстинкт выпускает когти. Смотрю на Кирилла, и от его сокрушённого вида мне ничуть не легче. Мне уже никак не будет легче. Осознание, кто был в моём доме, теперь как цепь. Сковало меня и душит.

– Почему она? – не сдерживаю возглас, наплевав, что всего в паре метров за закрытой дверью спит сын. – Я его мать! – Сама дёргаюсь к Кириллу, становясь лицом к лицу. – Ты должен был звонить мне!

Доронин не двигается. Застыл камнем. Да и лицо каменное. Каждый мускул на нём напряжен. Только движение чёрных густых ресниц говорит о том, что передо мной не статуя.

– Ты экзамен сдавала, – напряжённо произносит Кир.

– Я бы сорвалась и приехала, – выпаливаю я.

– Поэтому я и не хотел тебя тревожить, – Кирилл чётко выделяет каждое слово, а меня уже трясёт как на морозе.

Как он может так спокойно смотреть мне в глаза после того, как взял и подорвал всё доверие к себе?! Хочу закричать на Кирилла. Нет. Заорать. Хочу выплеснуть это едкое чувство злобы, переполняющее моё терпение. Опрокинуть через край, освободиться от него. Но держусь, с силой сжав кулаки.

– Твоей матери не место в моём доме. Я не хочу её видеть, – режу каждую фразу как ножом.

Я и Кирилл цепляемся взглядами. Смотрим друг на друга. Оба взвинчены, и почему-то в меня заползает дурное чувство, что сейчас мы по разные стороны баррикад. И все мои какие-то эфемерные мечты, выстроенные лишь от одного поцелуя, разлетаются вдребезги с оглушительным звоном, когда Кирилл делает глубокий вдох.

– Но она ведь Пашкина бабушка…

Я отшатываюсь от него. Опять прилипаю спиной к стене. И хочется сползти по ней вниз. Мне обидно и больно. Он не понимает. Ни черта не понимает!

Бабушка, значит?

– Она никогда ей не будет, – отчаянно мотаю головой. – Она хотела, чтобы Паши не было. Тогда, в её клинике, мне сказали, что беременность замершая. Специально! Чтобы я пошла на аборт. И, как думаешь, кто приказал это сделать врачу, осмотревшему меня?

Губы Кирилла становятся одной побелевшее линией. И он отводит взгляд в сторону… в стену, что позади меня, вызывая этим мою холодную усмешку. Меня несёт как по волнам…

– Молчишь. Так я скажу. Твоя мать. А после смерти твоего брата она желала смерти мне и Паше. Надеялась, что из-за аварии у меня мог случиться выкидыш. – И моя так долго копившаяся ненависть вперемешку со страхом выходит из берегов. Я ядовито бросаю Кириллу в лицо то, что не должна… – Твоя мать просто стерва, а ты…

– Лер, я прошу тебя, – Кирилл опять запускает ладони в волосы и впервые повышает голос. Хрипло. С отчаянием. – Выслушай. Нельзя же всё время жить с такой злостью внутри? Ты же взрослая уже, а ведёшь себя сейчас как ребёнок. – Кир вдруг резко становится передо мной и просто хватает меня за запястья. Мягко, но крепко сжимает их пальцами, прикладывая к своей неровно вздымающейся груди. Он буквально заставляет снова смотреть ему в глаза. – Да, моя мать наворотила кучу дел в прошлом. Если хочешь знать, я вообще лет с десяти жил с отцом, потому что понимал: я лишний. Что её любовь предназначена только Андрею. Но, когда на маму свалилось столько горя: умер сын, потом муж, – она осталась одна. Может, это понять сложно, но я смог её простить. Поверь, моя мать глубоко несчастный человек. И впервые с момента смерти Андрея я увидел хоть что-то живое в её глазах, когда она посмотрела на Пашу.

У меня сжимаются лёгкие. До болезненных искр в теле. И ноги тяжелеют, наливаясь свинцом. Я впиваюсь взглядом в Кирилла. В огромные глаза, полные темноты, которую я теперь не понимаю. А понимала ли? Или это чёртовы гормоны вскружили мою глупую голову?

– Уходи, – обессилено шепчу я.

А Кирилл хмурится и судорожно сглатывает.

– Что?

– Что слышал. Уходи. – Я выворачиваю свои дрожащие руки из его горячих пальцев.

И, видимо, Кирилл ошарашен настолько, что не оказывает сопротивления. Он отпускает меня.

– Ты прогоняешь, потому что я хотел тебе помочь? – Его взгляд растерянно мечется по моему лицу.

– Мне не нужна такая помощь.

– Какая такая? От родных?

– Твоя мать мне никто, – говорю жёстко. – И Паше тем более.

– А я? – сипит Кирилл, ошалело хлопая ресницами.

Его вопрос иглами врезается в моё сердце. Во рту всё слипается, а в глазах двоится от подступающих к ним слёз. Приходится закусить щёку, чтобы почувствовать отрезвляющую боль, и спрятать мутнеющий взгляд в пол.

Но Кирилл лишь сильнее распаляет грохот моего сердца. Он уверенно обнимает моё лицо ладонями:

– Может, хватит жить обидами прошлого? – с нажимом шепчет Кир. – Я не враг ни тебе, ни Пашке.

А мне уже хочется разреветься. В голос. Именно прошлое научило меня никому не доверять. Особенно всему, что связано с Никольскими. А я опять осталась дурой…

– Ты слишком много позволяешь себе в чужом доме. Уходи. Я устала и хочу отдыхать.

Через боль набираю в грудь воздуха и дёргаюсь от Кирилла. Вырываюсь из его рук, но слышу, как он мучительно тянет выдох.

Я не оборачиваюсь, когда оставляю Кирилла в коридоре одного. Прячусь в гостиной за стеной, обхватив себя за плечи руками. И не дышу. Проходит меньше минуты, прежде чем я слышу, как тихо захлопывается входная дверь.

И внутри всё надрывается от обиды и злости. Крошится на мелкие острые куски, от которых тоже хочется разнести всё вокруг в щепки.

Но всё, что я могу, – это лишь, закусив губу, заглушить подступающий рёв и с размаху кинуть этот чёртов тюбик губной помады, всё ещё зажатый у меня в кулаке, в стену напротив.