Глава 29

Лера

В моей голове пусто. Я просто сижу на жёсткой лавочке и смотрю на мелкую трещинку в белоснежной краске, которой окрашен больничный коридор.

Но внутри меня агония. В груди так жжёт, что нет сил даже заикнуться об этой боли. Потому что я смотрю на стену, а перед глазами мой сын и его крошечные ручки со следами от капельниц.

Я до сих пор не понимаю, что происходит и что мы с Пашкой здесь делаем. Но мы здесь. В детской областной больнице. На мне всё те же старые домашние штаны и футболка, растрепанный хвост на затылке, но я не дома. Я сижу в коридоре отделения интенсивной терапии, а мой сын в одной из его палат.

Дежурная медсестра уже насильно выгнала меня оттуда. За прошедшие сутки я боялась оставить Пашку даже на секунду. Мне разрешили быть рядом с ним.

Я не помню, когда что-то ела или пила. Да я и не хочу. Не могу.

Даже сейчас подняться со скамейки и дойти до кулера нет желания. На своё состояние мне плевать. Я вообще корю себя за произошедшее.

Может, не оставь я Пашу с Кириллом тогда, ничего бы и не было? Может, Пашка так плакал, потому что он уже ощущал себя как-то не так? И от мысли, что мой сын заболел именно после прихода Никольской, хочется дёргать на себе волосы.

А что, если это она? Что, если это всё произошло из-за неё? Её гнилая энергетика так повлияла на Пашку…

Абсурд? Господи, да сейчас, подпирая больничные стены, я готова верить во что угодно.

Всё, что мне нужно, – это здоровье моего сына.

Чувствую, как по ладоням опять расходится вибрация. Безучастно опускаю взгляд на телефон, зажатый между скрещёнными в замок пальцами. В который раз вижу на экране смартфона имя «Кирилл».

Я с трудом сглатываю колючий комок, застрявший в горле. С нашего крайнего разговора мы больше с ним не общались.

Сначала я злилась на него так, что тряслись руки. А потом… Не до звонков было. Я сидела цербером у изголовья кровати температурящего сына. Даже телефон в руки не брала. А когда мы оказались в больнице, мне было совсем не до выяснения отношений.

И я снова не беру трубку, отвернув от себя экран телефона. Говорить о чём-либо у меня нет сил.

– А ну, живо коридор освобождаем. Я полы мою.

Резко вздрагиваю и поднимаю голову. Передо мной стоит уборщица с ведром и шваброй в руках, облаченных в жёлтые резиновые перчатки. Она хмуро смотрит на меня из-под бровей, криво нарисованных на лбу.

– Извините, но мне бы не хотелось никуда уходить, – облизываю свои сухие, жёсткие губы и еле ворочаю языком.

– Да что ж за люди-то такие! Русских слов не понимают. Ты тупая, что ли? Сказала же…

И почему-то именно этот едкий голос уборщицы становится той самой каплей, которая падает в океан моей боли, вызывая в ней шторм. Слёзы просто потоком жгут мне щёки. А я ведь всё это время не плакала. Держалась ровно до этой секунды. Я рывком вскакиваю с лавочки, случайно задевая ведро с водой. Она, как и моё терпение, выплёскивается наружу.

– Ты посмотри, психованная какая! – орёт на весь коридор уборщица.

Но её возглас летит мне уже в спину. Я за считаные шаги оказываюсь у дверей из отделения. Мне нужен воздух. Холодный уличный воздух, который поглотит мой вопль бессилия, который острыми когтями рвёт мне душу, пытаясь выбраться из лёгких.

Или я оглушу этот коридор своим беспомощным криком.

Шаг. Дверь. Дергаю её, открывая себе путь на выход. Ещё шаг, и… Я с размаха влетаю в препятствие перед собой.

Даже дыхание спирает от неожиданности.

Хочу заорать и уже разрыдаться в голос прямо здесь и сейчас, но замираю, увидев перед собой знакомые линии татуировок на чужих руках.

– Лера… Лер… – Эти руки резко хватают меня за плечи, а от знакомой глубокой хрипотцы в голосе ещё сильнее щиплет в груди. – Ты как?

Я медленно поднимаю взгляд и встречаюсь с глазами Кирилла. Что-то обрывается во мне. Я делаю всего лишь один судорожный вдох и заливаюсь слезами.

Обиду и моё молчание за все эти дни смывает ими же, и я просто рыдаю, уткнувшись лбом в плечо Кирилла.

– Всё хорошо будет, слышишь? – Его руки бережно окольцовывают меня.

Он успокаивающе прижимает к себе и касается губами моей макушки. А я уже вою навзрыд, вцепившись в футболку Кира пальцами. Запах терпкого парфюма лишь делает моё чувство беззащитности в тысячу раз острее. Я и не спрашиваю, как Кирилл здесь оказался. Уже всё равно. Сейчас я понимаю, что он нужен мне.

– Это так страшно, – сипло бормочу я в крепкое плечо Кирилла.

– Как мелкий? – хрипит он мне в волосы.

– Не знаю. Не понимаю. Врачи говорят, что всё стабильно. А Пашка такой беззащитный на этой кроватке.

– Лер, что с ним?

– Ты ушёл, – всхлипываю я, – и у Паши тут же поднялась жуткая температура. Я ничем не могла её сбить. Вызвали скорую, они послушали, посмотрели, предложили госпитализацию. А прямо по дороге Пашка… – хватаю ртом воздух.

Одно только воспоминание о той страшной секунде, когда я услышала от врача: «Мальчик задыхается».

Боль простреливает грудь насквозь. Я больше не могу говорить. Я реву, вжавшись в Кирилла. А он укрывает меня от этих жутко белых больничных стен в своих объятиях. Мне это нужно. Или я просто свихнусь.

– Пашка сильный. Вот увидишь. День-два, и он снова будет по дому игрушки разбрасывать, – шепчет Кирилл.

– Кир, если что-то случится, то я…

– Ничего не случится, – он резко обрывает меня и с такой силой прижимает к своей груди, словно пытается выдавить из меня дурные мысли. Я мгновенно замолкаю и до боли кусаю себе губы.– У малого будет самое лучшее: лечение и врачи. Я обо всем договорюсь, Лер. Я сделаю всё, чтобы Пашка выздоровел, – твёрдое заявление Кирилла жжёт мне макушку.

Чувствую, как он ослабляет объятия, придерживая меня около себя уже одной рукой. А ещё через мгновение слышу его зыбкий бас:

– Алло, пап, привет. Мне нужна твоя помощь.

***

Никольская

В небольшой кухне, где витает такой сладкий запах корицы и свежей выпечки, царит нервное напряжение. Оно исходит от женщины, которая мерит уютное пространство с широким дубовым столом и модными тяжёлыми занавесками цвета индиго суетливыми шагами.

Её тёмные – в прошлом чернильного цвета – волосы с седыми проблесками собраны в тугой пучок. На ней самый обычный мятый спортивный костюм. Губы женщины сжаты в четкую линию, и на лице в тревоге застыла каждая морщинка. А глаза её, темнее самого оникса, прожигают взглядом экран телефона.

Третий день он не отвечает на звонки, изводя этими чёртовыми длинными гудками.

Третий день её материнское сердце трясётся от возмущения и непонимания.

Она же ждёт, а её сын, похоже, и не собирается отвечать на звонки. Да и на сообщения тоже. Она видит, как периодически в мессенджерах под его аватаркой загорается онлайн. Но сын даже не читает её гневных опусов о его таком хамском молчании.

Он всего один раз ответил ей, что у него всё нормально, но приехать не может. А дальше тишина.

После очередного звонка без ответа женщина останавливается посреди кухни и с явным налётом психа бросает ни в чём не повинный телефон на стол.

Чёрт! Какие они всё же разные, хоть и внешне почти двое из ларца одинаковых с лица.

Но её Андрюша всегда был не такой, как Кирилл. Андрюша любил маму. Любил быть рядом с мамой. И любил пирог с яблоками и корицей, который она готовила ему почти каждые выходные.

А Кирилл… Тоже славный и умный мальчик, но вот пирог с корицей никогда не вызывал у него восхищения в глазах.

Женщина переводит рассерженный взгляд на румяный бисквит, празднично устроившийся на тортовнице. Ну и кому она это готовила? Что за неуважение к матери у Кирилла? Андрюша бы себе такого не позволил!

И её сердце делает болезненный рывок к рёбрам. А что, если эта девка опять пытается настроить теперь уже другого сына против неё? Что, если она и дальше будет запрещать видеться с внуком?

Ладони женщины, украшенные морщинистыми узорами, сжимаются в кулак с такой силой, что костяшки её пальцев белеют.

Нет! Теперь, когда она увидела своего внука, этого нельзя допустить. Ей теперь не забыть эти крохотные ручки и пальчики… Пухлые щёчки и густую копну смешно торчащих чёрных волос. И ещё глаза… В них такая же глубокая темнота, как и в тех глазах, что до сих пор снятся женщине ночами.

Это глаза её погибшего сына.

А этот Паша даже улыбается, как Андрюшка в детстве. Этого мальчишку словно через копирку пропустили. Ей теперь есть ради чего жить. Внук и старший сын… Такие похожие на него. На самого родного и любимого.

И сейчас она точно не должна дать той детдомовке фору.

Женщина снова хватается за телефон, но набирает номер уже не Кирилла. И здесь тоже отвечают не сразу, а только после пятого дозвона. Но в динамике смартфона, к своему удивлению, она слышит не бывшего мужа.

– Здравствуй, Алла, – на том конце провода вкрадчивый женский голос.

Алла ядовито кривится. Какая прелесть! А вот и новая жена её бывшего. Алла узнаёт Карину сразу. Всё же несколько раз приходилось пересекаться.

– Сашу позови, – она важно усаживается за пустой стол и начинает разговор без каких-то отступлений и расспросов о делах. Всё неважно, особенно если это касается бывшего мужа. Она звонит ему, чтобы узнать, где их сын.

– Ну, во-первых, здравствуй, – усмехается Карина. – Во-вторых, Саша сейчас не может ответить на твой звонок.

– И чем это он занят? – Алла недовольно фыркает.

– Спит, – преспокойно отвечает Карина. – Вчера у Саши было ночное дежурство.

И это вызывает у Аллы желание уже раздолбать телефон о дубовую, дорогую поверхность стола. Все, что ли, издеваются над ней?

– Значит, разбуди! Мне нужно знать, где Кирилл. Он который день не отвечает на мои звонки, – она чуть ли не рычит Карине в трубку. – Я не знаю, где он и что с ним.

– Так Кирилл почти всё время в больнице.

По спине Аллы проходит разряд, а глаза мгновенно округляются.

– Как в больнице? С ним что-то случилось?

– С ним нет, но он там девочке своей помогает.

И Алла вообще превращается в застывшую статую.

– Девочке? Ты про Леру?

– Ну да. Её сын же лежит в детской областной…

Дальше голос Карины меркнет в звуке скрипа стиснутых зубов.

Лера. Её сын. В больнице.

Руки Аллы начинают дрожать от бешеного впрыска злости, что сотрясает вены.

– Угробила, – тихо шепчет она одними губами. – Эта тварь и внука моего угробила…