Глава 30

Лера

– Анализы крови уже лучше. Антибиотик подошёл прекрасно. Думаю, что к концу недели можно рассчитывать на выписку, – серьёзный, но с очень добрыми глазами, усатый доктор внимательно изучает медицинскую карту Пашки.

Сам же виновник торжества в это время сидит на больничной койке под моим боком и перебирает кубики, разбросанные по одеялу. Бледные ручки Паши раскрашены синяками от уколов и капельниц. Но Кирилл оказался прав.

Мой сын – боец. Но без помощи Кира и его отца мы бы выиграли эту битву гораздо позже. Одного звонка Доронину-старшему хватило, чтобы вся больница встала на уши из-за нас. Отец Кирилла сам врач и оказался знаком с главным врачом детской областной.

С того момента Пашка был окружён заботой медицинского персонала круглосуточно. Анализы, уколы, капельницы – за состоянием моего сына следят максимально пристально. И нас уже перевели в обычную палату.

Но не только медсёстры и врачи кружили возле нас. Все эти дни Кирилл был рядом с нами. Не отходил ни от меня, ни от Паши ни на секунду. Пропускал занятия в университете, звонки друзей и съездил домой лишь единожды.

Сама не поняла, как Кирилл стал моей опорой и крепким плечом. Это странное чувство. В самые сложные моменты моей жизни рядом всегда была лишь Вика. Только с ней я могла ощутить хоть какую-то веру в хорошее.

Но поддержку Кирилла, оказалось, нельзя сравнить с поддержкой сестры. Впервые в жизни в такую трудную минуту между мной и проблемами оказался кто-то. В этот раз не я смотрела ужасной реальности в глаза, а Кирилл, закрывая меня собой.

Он взял на себя решение всех вопросов и договоров с врачами. А я смогла посвятить каждую драгоценную секунду Пашке.

И даже сейчас Кирилл находится с нами в палате. Скромно сидит в уголке на стульчике, внимательно слушая и смотря на врача.

– Правда? К концу недели? – оживляюсь я, едва услышав слова о будущей выписке.

Я, наверное, ждала их ещё с того самого момента, как мы переступили порог этой больницы.

Доктор, не отрывая взгляда от медкарты Пашки, бормочет:

– Будем в это очень верить. А пока не отступаем от плана лечения.

Оторвавшись от бумаг, врач ещё раз одаряет меня и Пашу обнадёживающей улыбкой, бросает вежливый кивок Кириллу, сидящему в углу палаты, и оставляет нас втроём, тихо прикрыв дверь.

Несколько секунд я и Кир молча буравим друг друга глазами. Он уставший. Вокруг бездонно-тёмных глаз заметны следы недосыпа, копна чёрных волос растрепана и небрежно падает на лоб. На Кирилле жутко помятая серая футболка и серые спортивные штаны.

Да и я сейчас выгляжу не лучше. Не помню, когда в последний раз прихорашивалась перед зеркалом да даже просто смотрелась в него. Всё, что я делала с собой за эти дни, так это принимала душ прямо в отделении, плюс Вика привезла мне сменную одежду: джинсы и футболку.

– Скоро выпишут. И это круто, – подавшись чуть вперед и опершись локтями на свои колени, Кир первым нарушает тишину. А голос его пропитан хриплой усталостью.

– Мне кажется, мы здесь уже вечность, – вздыхаю я.

– Ещё два дня. А это значит, всего два дня – и мы дома.

Его «мы» приятно цепляет все мои нервные окончания. Кирилл произносит это так, будто бы «мы» – это я, Пашка и… он. Мы – это трое.

Я даже чувствую, как теплеют щёки. И впервые за прошедшие дни мои ощущения отвязываются от страха. От слов Кира мне тепло и… неловко. Зачем-то я именно сейчас вспоминаю тот поцелуй у меня на кухне.

Чёрт! Ну вот совсем не вовремя! Вокруг больничная палата, рядом сын, исколотый капельницами, а я сижу и думаю чёрт-те о чём, пока Кирилл не сводит внимательного взгляда с меня и Пашки.

И на его слова я отвечаю нервным покашливанием:

– Ты кофе не хочешь? Я собираюсь взять себе в автомате в коридоре.

Кир лишь отрицательно машет головой и улыбается уголками губ.

Оставив его с Пашкой, я выхожу в коридор и направляюсь к дешёвому кофейному автомату напротив дверей нашей палаты. Отдав машине парочку мятых купюр из кармана джинсов, покорно жду, пока наберётся пластиковый стаканчик тёмной жижи, именуемой кофе. Минута, и готово. Я осторожно забираю напитк и медленно направляюсь обратно к палате.

Больничный коридор пуст, а в широкие окна пробиваются лучи солнца. И я неожиданно понимаю, что хочу улыбаться.

Пашка идет на поправку, врач планирует нас выписать, а Кирилл…

– Я хочу видеть внука! – резкий, приказывающий тон пронзает меня со спины насквозь.

Пульс за долю секунды разгоняется так, что у меня перехватывает дух. Уже на ватных ногах я оборачиваюсь.

Строгий брючный костюм цвета фуксии, прикрытый кипенно-белым медицинским халатом, чёрные с проседью волосы, собранные в высокий и такой же строгий пучок, и острый взгляд с ядовитой темнотой в нём.

– Алла Сергеевна? – сиплю я, не веря своим же глазам. Какого чёрта?! – Что вы здесь делаете?

– Хочу видеть внука! – таким же приказывающим тоном повторяет Никольская.

Снова страх и паника впрыскиваются мне в кровь.

– Кто вам сказал, что мы здесь?

Спрашиваю, а у самой ответ мерзко стучит в голове, и верить в него не хочется. Да нет же! Он не мог! Я же просила не посвящать его мать в то, что случилось. А он обещал!

– Какая разница! – фыркает Никольская. – Где Пашенька?

– Я не собираюсь с вами общаться. Уйдите, пожалуйста, – цежу я и намереваюсь развернуться прочь от неё.

Но Алла Сергеевна резко хватает меня за ту руку, которой я держу стаканчик с кофе. Она грубо дергает меня за локоть, и горячая жидкость выплёскивается мне на пальцы, тут же обжигая их. Я даже не успеваю ахнуть, потому что шипение Никольской перебивает все мои рецепторы. Её голос словно из преисподней: пугающий и заставляющий мигом забыть о боли.

– Слушай сюда, дорогуша, разговаривать ты будешь скоро не только со мной, но и с теми, кто найдёт на тебя управу.

– Вы о чём сейчас? – непонимающе таращусь на Аллу Сергеевну.

– Ты только на бумажках мать, а на деле… – Взгляд Никольской холодной волной проходится по мне с головы до пят. – Сына до больницы довела, горе-мамашка. Думаешь, я не видела, в каких условиях живет мой внук? Не квартира, а конура собачья. Грязь, вонь. В холодильнике шаром покати и бутылка водки. Конечно, тебе не до здоровья Пашеньки. Небось занята тем, как бы и Кириллу голову задурить, чтоб и с него денег поиметь…

Я слушаю тираду Аллы неподвижно. Удушающая тошнота удавкой обнимает моё горло. Боже, Никольская лазила в моём доме. И даже по холодильнику, в котором действительно стоит бутылка «Столичной». Только Алла Сергеевна придумала уже себе сюжет ужастика, тогда как эта чёртова бутылка – Викино чудо-зелье с перцовкой для роста волос…

Хочется броситься в оправдания, но нахожу в себе силы отчеканить другое:

– Алла Сергеевна, а не пошли бы вы к чёрту?

Я и она мысленно растерзываем друг друга взглядами. Я вижу, как вокруг чёрных радужек Никольской красными нитями расплывается злость.

– Мама?! – возглас Кирилла врывается в наш ставший немым диалог глазами.

Мы обе одновременно перекидываем взгляды на Кира. Не знаю, как смотрит на него Никольская, но я в замешательстве, которое вот-вот готово перерасти в гнев. А что, если Кирилл сам проболтался Алле о нас? Но он уже через секунду становится между мной и своей матерью. Я оказываюсь за его широкими плечами.

– Хочу видеть Пашеньку, – Алла Сергеевна снова врубает свой повелительный тон.

– Мам, давай выйдем и поговорим, – замечаю, как Кир подхватывает её за локоть и пытается направить свою мать к выходу из отделения терапии.

А я даже не знаю: злиться на него, стоя за его спиной, или благодарить, что пытается убрать от меня подальше эту полоумную.

– Я никуда не пойду, пока не увижу внука!

– Хватит! – Кир с такой угрозой понижает голос, что у меня уже и от этого стынет в груди. – Тебе лучше уйти.

– Кирилл! Разве ты не видишь, что происходит? – уже взвизгивает Никольская. – Думай не той головой, что в штанах! Ну зачем тебе эта прошмандовка? Я добьюсь того, чтобы на неё обратили внимание компетентные органы. Мой внук не будет жить так, как живет. Мне хватило, что она моего Андрюшу в могилу свела, а Пашку не дам! Дрянь!

– Мама, хватит! – Кирилл взрывается так, что, кажется, вздрагивают стёкла в оконных рамах. – Не смей и рта раскрывать в сторону Леры. Или я…

– Ну что ты? Что! – вторит его же ору Никольская.

А у меня уже всё плывёт перед глазами.

– Господи, как меня это всё достало… – шепчу я в никуда.

Визжащий голос Никольской сливается с басом Кирилла в моей голове во что-то бессмысленное. Я больше не слышу их перепалку. Я не хочу слушать их перепалку.

Бросаю дрожащими руками пластиковый стакан с кофе в урну, что стоит в коридоре у автомата, и просто спасаюсь бегством обратно в Пашкину палату.

С меня хватит! Сейчас я не в том состоянии, чтобы тратиться на разборки с невменяемой Никольской. Если её приход – дело болтливого языка Кирилла, то пусть сам и разбирается со своей матерью.

А сын всё так же играется с кубиками на больничной кроватке. Ему сейчас невдомёк, что за дверью только что грозились его у меня отобрать.

И эта мысль просто подкашивает мои ноги. Я устало падаю на койку Пашки и сгребаю его в свои объятия.

Маленький. Родной. Единственный. На меня опять накатывает колючее чувство незащищенности. Дрожащими губами касаюсь Пашкиной макушки, пока он пытается высказать на своём непонятном недовольство тем, что его отвлекли от кубиков.

Мой сын. Никому не отдам. Рвать зубами и когтями буду за него. Пусть только Никольская посмеет ещё раз приблизиться к нам хоть на метр.

Я устала держать себя в руках рядом с ней. И даже мои чувства к Кириллу не будут помехой, чтобы поставить его мать на место.

И, пока я прижимаю Пашку к своей груди, за дверью палаты стихают голоса. А через несколько минут слышу, как почти бесшумно открывается дверь у меня за спиной, и вкрадчивые шаги.

– Лер, я вывел её отсюда. Ты как?

Молчу и отпускаю из объятий сына, который тут же возвращает всё своё внимание к игрушкам, раскиданным на покрывале. Даже нет желания разбираться, кто доложил Никольской, что Паша попал в больницу.

– Лер, – спиной чувствую, что Кирилл усаживается позади меня. – Ты же не думаешь, что это я…

Срываюсь и резко поворачиваю голову в сторону Доронина. Вонзаюсь взглядом в его обеспокоенные глаза.

– А как она ещё могла узнать про больницу?

Да, отвечаю ему грубо. Да, жёстко, хотя всего пять минут назад краснела как подросток перед ним. Но по-другому я сейчас общаться не готова.

– Я не знаю, правда. Я ведь пообещал, что не буду трепаться, – Кир уверенно смотрит на меня без тени вины, а его широкая ладонь мягко накрывает мою.

Но я отдёргиваю руку.

– Кирилл, ты же видишь, какая она? Слышишь, что она мне говорит? – спрашиваю уже с отчаянием в голосе.

– Лер, послушай. Она больше сюда не придёт.

– Кто ей запретит?

– Я, – твёрдо бросает Кир, а его ладонь снова тянется к моей.

Он крепко переплетает наши пальцы, не давая мне ни малейшей возможности увильнуть от этого жеста. Мне ничего не остаётся, как поддаться. Я делаю глубокий вдох и протяжный выдох, пока мои плечи и веки обессиленно опускаются, а слабость захватывает уже всё тело.

– Я с тобой. С вами… – моего виска касается тёплый, хриплый шёпот и нежный, почти невесомый поцелуй. – Веришь?

Я киваю и с чувством полной опустошённости прикладываюсь лбом к плечу Кирилла. Где-то внутри себя понимаю: он не врёт, но почему-то от этого не легче. Тревога лишь тяжелеет у меня в груди.

Сколько мы ещё будем терпеть всё это?

Сколько ещё дури откажется в голове у Аллы Сергеевны?