Глава 33

Кирилл

В этой крохотной кухне нечем дышать. В воздухе особняком стоит запах лекарств. Удушающий и такой тяжёлый, что каждый вдох как пытка.

Но и это не сравнится с тем, что я чувствую, когда смотрю на Леру.

Всего час назад в моих руках плавилась и дрожала безумно нежная и страстная девочка, а сейчас…

Серо-зелёные глаза Леры пусты. В них нет жизни. Она не моргая смотрит ими куда-то перед собой, закутавшись в выцветший плед. Её вмиг осунувшееся лицо исполосовано чёрными разводами от растёкшейся туши. Прильнув головой к стене со старыми обоями, Лера просто сидит напротив меня за кухонным столом, а между нами расположился следователь. Коренастый лысый мужик в старой кожаной куртке, от которого несёт табаком за версту.

То, что происходило в этой квартире последний час, растерзало меня на куски.

Пашку похитили, Вику с черепно-мозговой травмой, не приходящую в сознание, увезли на скорой. А Лера…

Я никогда не забуду её дикий, волчий вой. Он засел в моих ушах. Первый раз в жизни я не соображал, что делать, куда бежать, чем ей помочь.

Криминалисты, врачи, оперативники… Словно я по телевизору детектив смотрю. Только теперь я главный актёр, который совсем не выучил свою роль: не знает слов и не понимает своих эмоций.

Леру накололи всякими лекарствами, чтобы она хотя бы начала внятно говорить. И мне пришлось просить приехать сюда Карину, жену моего отца. Оставлять Леру в таком состоянии мне просто страшно до чёртиков.

– Значит, вы утверждаете, что сестра потерпевшей выходила на связь последний раз около одиннадцати вечера? – зычный голос следователя расходится по кухне.

Устало облокачиваюсь на поверхность стола и провожу пальцами по волосам.

– Да, – хриплю я. – Точное время можете глянуть в телефоне у Леры.

– А когда приехали домой, дверь была открыта, гражданка… – следователь прокашливается, – Виктория Иванова лежала без сознания на полу, и мальчика в квартире не было?

Мне хочется удариться лбом о стол. Одни и те же вопросы вымораживают, но я бросаю в ответ очередное лаконичное:

– Да.

– Ещё раз уточните, а кем вы приходитесь этой семье?

Глухо проговариваю то, что произносил за этот час неоднократно:

– Я брат отца пропавшего мальчика.

Следователь задумчиво цокает языком:

– А отец где? Не мог ли он…

– Не мог, – в наш разговор встревает безжизненный голос Леры. – Он мёртв.

Я осмеливаюсь взглянуть на неё. Она за всё время пребывания на кухне не сдвинулась ни на миллиметр. Ни одна прядь из её распавшейся причёски не изменила своего положения. Лера замерла бледным гранитным камнем. Мою грудь тут же сдавливает жуткое чувство беспомощности.

– Ясно, – вздыхает следователь, закрывая свою папку, в которой он всё это время что-то писал. – Сейчас мои сотрудники опрашивают соседей, может, у кого в машинах работали видеорегистраторы. Скажите, – его внимание теперь переходит на Леру, – ваша сестра алкоголем или наркотиками не злоупотребляла?

– Нет, – высекает Лера холодный и острый ответ.

– А в сектах не состояла? – давит своё следак.

И Лера наконец «оживает». Её глаза вспыхивают гневом:

– Господи! Да какие, к чёрту, секты? Я знаю, где мой сын. Просто верните его мне. Кирилл, – она смело встречается со мной таким резким, пронзающим взглядом, что я невольно сглатываю подкативший к горлу ком, – сделай что-нибудь. Почему они задают какие-то тупые вопросы, когда Пашка у твоей матери?

И я даже не вздрагиваю от её заявления. Я чувствовал. Знал, где-то на подкорке, что она скажет именно так.

– Лер, пожалуйста… – я успокаивающе понижаю голос и пытаюсь дотянуться до неё рукой через стол.

Но она отшатывается от меня:

– Я знаю, что это сделала она, – произносит без каких-то отступлений или намёков.

– Валерия, прошу вас успокоиться. Паника нам не поможет. Мы проверим всех до единого, – уже и следователь пытается влезть в наш разговор с успокаивающими речами.

Тщетно. Леру триггерит ещё сильнее. Она подскакивает со стула, а плед с её плеч слетает на пол. И мне становится вовсе не по себе. Вижу, Леру колотит, как будто по ней пускают разряд не меньше двухсот двадцати.

– Вы не понимаете. Она ненормальная. Она угрожала, что заберёт у меня сына. И сделала это. – Лера с отчаянием запускает пальцы в волосы и снова поворачивается ко мне. – А ты, – грубо выплёвывает она, сузив глаза, – сидишь и ничего не делаешь. Может, ты вообще с ней в сговоре? Почему она пришла к нам домой именно сегодня?

Чёрт подери! Хочется стукнуть кулаком по столу и заорать, что я ни хрена не знаю! Я бы никогда не поступил с ней так! Я сам ничего не понимаю!

Но глубоким вдохом до распирания лёгких набираю кислород. У меня горчит на языке от её слов. Но я не могу принять их. Не хочу зацикливаться. Лера напугана, раздавлена напрочь. Всё, что я могу, – это не реагировать на её гнев.

– Мы не знаем, кто здесь был, – сухо выдавливаю из себя.

– Ты звонил ей? – цедит она.

– Не отвечает.

Лера демонстративно закатывает глаза и сжимает до белых костяшек ладони.

– Мы найдём Пашу, – в каждое слово стараюсь вложить остатки ещё не растерянной уверенности.

– Кир, это твоя мать. Сделай что-нибудь, – сипло шепчет она, а по её измазанным тушью щекам снова льются слёзы.

Её голос разрывает всё к чертям во мне.

– Я клянусь тебе, – спокойно смотрю в неживые глаза Леры, хотя хочется долбить кулаками в стену и орать, – если она хоть как-то к этому причастна, то её найдут и заставят отвечать по закону.

Мы смотрим друг на друга под пристальным вниманием следака, сидящего между нами, пока Лера снова не взывает, неуклюже рухнув обратно на стул.

– Пойдём, детка, – Карина мигом появляется на кухне как из ниоткуда. Она обнимает Леру за плечи. – Тебе надо прилечь. А Кирилл и полиция сейчас поедут к Алле. И мы всё сразу узнаем. Да, Кир? – Карина бросает на меня многозначительный строгий взгляд.

А я отвечаю ей коротким кивком. И только после этого она уводит едва передвигающуюся Леру из кухни.

– Ваша мать действительно могла украсть внука? – вдруг задумчиво интересуется следователь, постукивая шариковой ручкой по столу.

– Не знаю, – устало бормочу я и грубо сминаю лицо ладонями. Сминаю так, что кожу жжёт. – Не думаю…

– Укажите её адрес, телефон. Отправлю своих пацанов туда.

– Я с вами. – Тут же подскакиваю на месте, уставившись на следака.

– Давайте без самодеятельности, – он неодобрительно кривится. – Вы не сотрудник полиции. Всё, чем можете помочь, так это информацией. Лучше вспомните, не казалась ли вам сестра Валерии какой-то подозрительной?

– Да не она это, – выдыхаю обессиленно.

Несколько секунд следак молчит, продолжая монотонно стучать по столу.

– Разберёмся. До связи.

Именно так – холодно и лаконично – заканчивается наш с ним разговор.

Я закрываю за следователем дверь, а потом просто прикладываюсь лбом к ней же.

И делаю это от гнетущего чувства отчаяния. Я слышу, как Лера рыдает за прикрытой дверью гостиной, и мягкие причитания Карины.

В мою душу словно железный кол вбили. Причём тупой и ржавый. Мне мучительно больно. В груди всё печёт и горит от страха и непонимания.

Пашку действительно украли, а Вика без сознания в больнице. И всё это случилось, потому что нас здесь не было.

Я стискиваю челюсть с такой силой, чтобы не дать и намеку на стон вырваться из моего рта.

Я не имею никакого права дать слабину, какие бы картинки ни лезли в мою голову. Кроме меня, у Леры больше никого нет. Я должен помочь ей сделать хоть что-то.

И первое, что приходит в мою раскалывающуюся голову, – это прямо сейчас, посреди ночи, заявиться к матери. Я не буду ждать ни полицию, ни кого-либо ещё.

Отлипнув от двери, хватаю свой пиджак, брошенный на пуфике у входа, и просто пишу сообщение Карине, куда и зачем еду. Зайти в гостиную не решаюсь.

Я не могу смотреть в глаза Лере.

Ведь понимаю: сейчас я готов молиться, чтобы моя мать оказалась причастной к похищению Пашки. Так будет понятнее и проще для всех. Я готов, склонив голову перед Лерой, признать, что моя мать, в прошлом успешный врач, властная и несгибаемая женщина, просто потеряла рассудок. Готов признать, что сделал недостаточно, чтобы защитить их от неё…

Потому что мысль, что это сделал кто-то другой, что сейчас Пашка в чужих руках, медленно взращивает неуправляемый страх у меня в груди.

***

У дверей дома мамы я оказываюсь меньше чем через двадцать минут. Едва заглушив мотор, выскакиваю из машины в мерзкую слякоть.

Той сказочной погоды с хлопьями снежинок как и не было. Всё превратилось в сырую коричневую жижу.

Беглым взглядом осматриваю окна небольшого домика. Везде темно. Здесь либо спят, либо вообще никого нет.

Резко хватаю ртом холодный ночной воздух. Хочу охладить эту нарастающую агонию под рёбрами. У меня дрожат руки… Что я вообще могу знать о женщине по имени Никольская Алла Сергеевна? Она ведь вернулась в мою жизнь чуть меньше года назад. И я просто принял этот факт. Смирился с её звонками и слишком частым настроем видеть во мне Андрея… Но я никогда не пытался понять её или сблизиться.

Поэтому я даже не знаю, что буду делать, если Пашка там. Чего ждать, когда она откроет дверь? Как и не знаю, что делать, если моя мать окажется к этому непричастна.

Но я должен удостовериться во всём сам.

В три быстрых шага преодолеваю расстояние от машины до двери дома матери. И без колебания стучусь в лакированное резное полотно: пять чётких ударов кулаком.

Мне отвечает лишь тишина. И я как с крючка срываюсь. Удар за ударом до грёбаной боли в руке. Чёрт возьми, мама! Открывай же!

Я останавливаюсь, лишь когда мой кулак не встречает больше никакой опоры. Рука застывает в воздухе.

Дверь в дом резко открывается, а пульс в моих венах немеет. С порога меня пронзает ошарашенным взглядом моя мать. Её волосы растрёпаны, глаза осоловелые, а сама она небрежно закутана в домашний халат.

Вообще-то, я планировал ворваться к ней. Вихрем пролететь по всем комнатам, но стою на пороге, как будто мне в ноги залили свинца.

Я не слышу никакого детского плача за её спиной и не могу пошевелиться. Особенно когда моя мать сонно спрашивает:

– Кирилл? Ты что здесь делаешь в такое время? Что случилось?!