Глава 34

Лера

Тошнотворно жёлтые, затёртые стены завешаны какими-то листовками и ориентировками. А сам небольшой кабинет с неприятно-холодным светом ламп и столом, заваленным бумагами, насквозь пропах табаком.

– Значит, ваша сестра не вела себя подозрительно в последнее время. Ни звонков? Ни новых знакомых? – тот же следователь Петренко, что был в ту ночь у нас дома, отставляет свой допитый кофе на подоконник и стреляет в меня вопрошающим взглядом.

Я приехала сюда, в районное отделение полиции, около часа назад. Сегодня пошли третьи сутки, как моего сына украли.

И ничего больше не происходит. Опросы. Допросы. Всё по кругу и безрезультатно. А Пашу мне до сих пор не вернули. Единственный, кто может рассказать всё, что произошло тем вечером, – это Вика. Но те же третьи сутки она не приходит в себя, и врачи больше не дают мне никаких прогнозов.

Рядом со мной остался только Кирилл.

– Нет, – качаю головой в ответ.

– Подумайте, кто ещё мог…

– Я прошу вас, – резко дёргаюсь на стуле, – ещё раз проверить Никольскую и её дом.

Петренко вздыхает и лениво так откидывается на спинку своего кресла.

– А я ещё раз вам говорю. У Никольской алиби. В тот вечер она была у своей подруги, что живет в нескольких кварталах.

Всё внутри меня сжимается, и злость опаляет каждый нерв. Про это алиби я слушаю который раз. В тот вечер Кирилл застал свою мать дома спокойно спящей в кроватке. И Алла Сергеевна закатила ему сцену, за которую можно было бы вручить ей Оскар. Кир не смог подкопаться к матери… И я его могу понять. С трудом и через силу, но могу. В такое вообще сложно поверить.

– Она врёт, – выплёвываю я.

– Кому ещё нужен ваш сын? – а Петренко как и не слышит меня.

Облокотившись на его засыпанный бумагами стол, я запускаю свои трясущиеся пальцы в волосы, жёстко сжимая их. Господи, ну почему я вынуждена повторять это как долбаный попугай?

– Он был нужен ей.

– Мне непонятно одно. – Который по счету это раздраженный вздох Петренко? За прошедшие дни я уже и со счёта сбилась. – Ранее вы утверждали, что конфликт с гражданкой Никольской начался с новости о вашей беременности от её погибшего сына? – Я молча киваю, а следовать продолжает: – Она настаивала на аборте. И вот у меня здесь не вяжется: то ваша несостоявшаяся свекровь желает избавиться от вашего ребёнка, то объявляет на него права…

Мне хочется удариться головой об этот стол.

– Никольская помешана на своем покойном сыне, – цежу я, – а Паша – его копия.

– И вы считаете, это повод, чтобы пойти на преступление?

Я перестаю мучить свои и без того спутанные волосы пальцами, поднимая взгляд на Петренко, развалившегося в кресле напротив.

– Почему вы мне не верите? Она угрожала мне, – смотрю на него с мольбой, а вот он…

– Она впрямую говорила вам, что украдёт вашего сына?

– Нет, но…

– Валерия, – жёстко прерывает меня Петренко, – очень часто невестка и свекровь не могут найти общий язык.

– Я не её невестка, – фыркаю я.

– Ну это так. Чисто гипотетически, – ведёт плечами следователь. – Но я не могу выдвигать обвинения лишь из-за вашей личной неприязни. Мы теряем время, зацикливаясь на одной версии. У Никольской алиби. Нужно, чтобы вы вспомнили всех, кто хотел бы вам навредить. Может, отвергнутый вами поклонник?

Я ошалело выпрямляюсь на стуле, хлопая глазами:

– Вы издеваетесь?

– Я спрашиваю. Вы молодая, одинокая и, учитывая, что в вечер похищения вернулись домой не одна из ресторана… Кстати, – Петренко щурится, скользнув по мне задумчивым взглядом, – а как долго длятся ваши отношения с родным братом покойного отца вашего сына?

Стены этого отвратительного кабинета словно сдвигаются, сдавливая меня со всех сторон. И ворот моего тонкого свитера под пальто теперь кажется мне удавкой.

– При чём здесь это? – хриплю я. – Прошло три дня, а вы ничего так и не сделали. У меня сын пропал! А вы задаёте грёбаные вопросы о том, с кем я трахаюсь?! В чём вы пытаетесь меня обвинить? У вас вообще есть дети?

Петренко издаёт очередной, миллиардный вздох, от которого мне хочется кинуться на него. Но я кусаю себя за нижнюю губу и заставляю сидеть на месте.

– Детей нет, – отвечает следователь, – но это не значит, что я не пытаюсь найти зацепки. Мне нужно понимать, что происходит в вашей семье, чтобы вести расследование.

– Мой сын у Никольской, – чуть ли не рычу я. Опять. Снова. В очередной раз. Да, я буду твердить именно это.

– Понимаете, это всё версии второго порядка. У нас нет доказательств. Мы были в её доме и не нашли никаких следов присутствия ребёнка.

Мои глаза округляются. Версия второго порядка? Это он серьёзно?

– Значит, она где-то его прячет.

– Вы так уверены, что это Никольская, – Петренко вдруг повышает голос, расправляя всё своё грузное тело в кресле, – но вот за двадцать пять лет моей службы каких только исходов дел я не насмотрелся. И мужья, плачущие здесь передо мной о своих жёнах, а в итоге сами же их в лесу и закопавшие. И горюющие матери, которые сами «теряли», – его мозолистые пальцы рисуют в воздухе кавычки, – или вообще продавали своих детей, потому что они жить мешали и счастье с мужиком строить…

Я словно оплеуху получаю. Только словами… Я срываюсь с бешено рвущимся сердцем в груди.

– Вы… – Подскочив со стула, задеваю какую-то папку, и она с грохотом летит на пол. – Да как вы… Идите к чёрту.

Из кабинета господина следователя я вылетаю быстрее, чем если бы меня гнали оттуда поганой метлой.

Перед собой не вижу ни длинного мрачного коридора, ни стен с налепленными на них плакатами.

Я даже врезаюсь на своём пути в какого-то дяденьку в погонах и не извиняюсь. Мне хочется сбежать из этого места скорее.

В расстёгнутом пальто и без шапки я врываюсь в зимние сумерки. Холодный порыв ветра сразу же бьёт мне в лицо и пробирается под тонкий свитер. Плевать на этот мороз. Замерев на ступеньках районного отдела полиции, я дышу неровно, пытаясь загнать в свои лёгкие колючий воздух.

Мне хочется усесться прямо перед дверьми этих чёртовых, бездушных оперов и завыть в голос. От боли, от бессилия, от выжигающих внутренности страха и паники. От терзающей до костей своими острыми и безжалостными клыками тоски.

Я хочу хватать за руки каждого прохожего в городе, чтобы хоть кто-то сказал мне, где мой сын. Я готова ползать на коленях перед кем угодно, чтобы найти его, чтобы снова услышать Пашкин смех и чувствовать самый родной запах на свете.

Но меня нет рядом с моим сыном. И я медленно схожу от этого с ума.

Не знаю, сколько длится мой ступор у отдела полиции. Мимо туда-сюда снуют то гражданские, то лица в форме, громко хлопая тяжёлой железной дверью.

А я так и стою, уткнувшись взглядом в замёрзшие лужи на асфальте, пока в кармане моего пальто не вибрирует телефон.

Достаю мобильный с полным ощущением, что я вообще отсутствую в этой вселенной.

– Да, – вяло отвечаю в трубку, даже не посмотрев на экран.

– Лера, я приехал домой, а тебя нет. Где ты? – обеспокоенно тараторит мне в трубку Кирилл. – Была у Вики?

– Нет. Была у нашего следователя. – Я наконец делаю шаг и спускаюсь на первую ступеньку.

– И?

– Кир, ты можешь с кем-то поговорить, чтобы нам дали кого-то другого? – резко выдыхаю я.

– Что случилось? – голос Кира садится, а я вдруг понимаю, что снова готова захлебнуться своими слезами.

Они паршивым, горьким комом встали у меня в горле. Мне достаточно лишь вспомнить все гнусные намёки и слова того следователя. Его флегматично-равнодушный взгляд как сквозь меня.

– Пожалуйста, – шепчу я Кириллу в трубку. – Я прошу тебя.

– Лера… – в его интонации слышу растерянность.

– Умоляю, – нервно всхлипываю. – Кто-то же должен хоть что-то начать делать.

– Мы делаем. Всё делаем. Я сейчас снова поеду к вашему дому и пройдусь по всем соседям. Вдруг кто-то что-то вспомнил и…

И в ответ я яростно трясу головой, словно Кир видит меня. Почему они все твердят мне одно и то же: всё делаем. Но ведь ничего не меняется который день!

– А твоя мать? Когда ты был у неё? – перебиваю Кирилла и крепче сжимаю телефон пальцами, когда слышу в трубке его тяжёлый вздох.

– Вчера. Там нет Паши. Моя мать сама же названивает мне, устраивая допросы, что и как…

Сцепив зубы, я не удерживаюсь от того, чтобы закатить глаза. Чёртова актриса!

– А сегодня ты был у неё?

В наш разговор встревает молчание. Мы оба напряжённо дышим друг другу в динамик, и у меня душа натягивается струной. И так каждый раз, когда я пытаюсь убедить всех вокруг, что я чувствую: с Никольской что-то не так… Кир всё понимает. Он между двух огней. Между мной, которая обвиняет его мать в жутком преступлении, и родной матерью, что проклинает меня всей душой.

– Лера… – тихо зовёт меня Кирилл.

– Кир… – я уже с трудом могу даже шептать. Боль в груди расползается чёрным масляным пятном. – Я с катушек съезжаю, понимаешь? Мне плохо.

– Мы найдём его, – Доронин замолкает. И я молчу, пока стираю тыльной стороной свободной ладони потоки слёз. – Лера, ты ещё здесь?

– Я еду домой, – шумно втягиваю сопливым носом морозный воздух и отключаю звонок.

Вызвав такси, прячу телефон в карман, а сама всё же окончательно спускаюсь со ступенек районного отдела полиции.

Еду домой. И это не про нашу с сестрой хрущёвку. На следующий день после случившегося Кирилл забрал меня к себе. Находиться в комнатах, где всё ещё разбросаны детские игрушки и вещи Вики, где стоит Пашкина кроватка, а на кухне баночки с детским питанием, я не смогла.

Я и без этого в светлой, уютной квартире Кирилла вою каждую ночь у него на руках…

Жёлтая машина с шашкой подъезжает к зданию полиции через несколько минут. Укутавшись плотнее в расстёгнутые полы пальто, я сажусь в такси на заднее сиденье. Таксист оборачивается ко мне и уточняет адрес.

Открываю рот, чтобы ответить «да», но моё согласие так и не слетает с языка. Помедлив несколько мгновений под удивленный взгляд водителя, я даже сама не понимаю, что толкает меня произнести другое. Наверное, отчаяние…

– А можно поменять адрес в заказе?

***

Уже достаточно стемнело, чтобы этот домик из тёмного кирпича, отделённый от двух других таких же живой, безлиственной изгородью, смотрелся пугающе. Я видела этот дом единожды. И тогда мне он показался милым, но ровно до того момента, как я не вошла в него…

С этого самого дня кошмар потихоньку стал вклиниваться в мою жизнь.

В отличие от соседних домов, хоть как-то подсвеченных горящими окнами, дом Никольской погружён во тьму.

Моё такси скрылось за поворотом ещё несколько минут назад, а я всё стою на тротуаре, вглядываясь в тёмные окна.

И мороз крадётся по коже не потому, что я до сих пор не застегнула пальто. Такое чувство, что эти окна смотрят на меня той же чернотой, что и глаза Никольской.

Дом точно выглядит так, словно в нём никого.

Головой понимаю, что это ещё ничего не значит. Алла могла выйти в магазин или уже лечь спать, но вот сердце… Его удары тяжелеют у меня в груди. Сжав кулаки в карманах пальто, решительно направляюсь к двери дома.

Мне нужно посмотреть Никольской в глаза, чтобы убедиться в том, во что пытаются поверить и Кир, и следователь.

Плевать, как отреагирует на мой приезд Алла Сергеевна. Ничего страшнее того, что происходит сейчас со мной, и быть не может.

Но Никольская не реагирует никак. Вообще. Дверь мне никто не открывает, сколько бы я ни била в неё кулаком.

– Чёрт! – ругаюсь я и обессиленно прислоняюсь к двери, а у меня на глазах опять появляются слёзы.

Мои колени сами подгибаются, и я медленно стекаю к придверному коврику на террасе дома.

Я приехала сюда, чтобы поговорить с Аллой лично и найти для себя хоть какой-то ответ, а стало ещё хуже. Дурных мыслей и вопросов в голове ещё больше. Никольской нет дома потому, что я права в своих догадках, или я действительно уже чокнутый параноик?

Но я буду сидеть здесь, завернувшись в своё пальто, пока она не появится на пороге этого дома. Буду ждать до последнего, пока не пойму, что сюда никто не придёт. Час. Два. Три. Неважно…

Но приближающийся звук мотора, идущий от поворота на эту улицу, меняет мои планы. Свет фар становится ярче и слышится плавный писк тормоза, а я напрягаюсь и поддаюсь своей интуиции. Вскочив на ноги, слетаю с террасы за секунду и ныряю за узкую проплешину в изгороди.

Стоит мне только исчезнуть с порога, как у дома Никольской тормозит машина. Я вонзаюсь в неё взглядом, перестав дышать. Но из задней двери авто появляется не Никольская.

Щуплая, низкорослая фигура в тёмной куртке и джинсах выскакивает из машины, которая сразу же уезжает. Какие-то мгновения фигура стоит и глазеет на дом, как и я делала это какие-то минуты назад. Правда, я не могу разглядеть ни лица, ни пола. Плотно надвинутый на голову капюшон не дает это сделать.

Но это точно не Никольская. Фигура в темноте проскакивает вдоль изгороди мимо меня к дому. И я слышу глухое бормотание:

– Хорошо, Алла Сергеевна. Свет не включу. Вещи возьму среднем шкафу и детское питание…

Детское питание…

Дальше я уже не слышу. Земля готова расплыться у меня под ногами, пока я прячусь, боясь пошевелиться в этой чёртовой изгороди.

А фигура тем временем торопливо открывает дверь в дом ключом и, оглянувшись, исчезает из виду.

Я больше не думаю, что мне надо делать. Здесь и думать нечего. Получив несколько царапин по лицу ветками, я вырываюсь из своего укрытия и сама направляюсь в дом следом за фигурой в чёрном…