Глава 24. А что у нас с собачечкой

Устинья вдохновенно рыдала, и Петровский, при всей его толстошкурости, ей слегка сочувствовал:

– Фотографии-то ей показали страшные, что уж там… Это в новостях не показывают – шoк-кoнтент. Девчонка, конечно, ничего подобного не видела, а тут ещё сообразила, что её поездка могла бы закончиться именно так, как у тех бедолаг.

Он покосился на Фомину, которая от рыданий уже икать начала, и подумал:

– Даже скорее всего так и закончилась бы. Устинья-то ехала картину рисовать, ничего такого не ожидала, разумеется, сопротивляться и возмущаться начала бы, а там такое не приветствуется – о правах привезённых на потеху женщин те гады думают меньше всего.

Когда стало понятно, что истерика Устиньи и не думает прекращаться, напротив, дорыдалась несчастная до судорожных всхлипов и некоторого остекленения взгляда, Петровский начал соображать, что, похоже, своими силами она с этим состоянием не справится.

– Успокоительного бы ей… Эх, надо было в больницу концерновскую её отвезти, но сейчас такие пробки, всё равно быстро бы не доехал!

Нет, он попытался с Фоминой поговорить, но Устинья его словно и не слышала, зато у неё начали дрожать руки, как она ни пыталась это остановить.

– И как такое родителям передавать? Непорядок! – озаботился Дмитрий.

И тут зазвонил его смартфон:

Звучащие фоном всхлипывающие и икающие подвывания, через которые время от времени пробивался тонкий щенячий скулёж, Петровского ничуть не смутили, зато заинтересовали Настасью:

– Дим, я не вовремя? У тебя там что, собака?

– Эээ, нет. Охраняемая, – признался он – Устинья-то всё равно ни на что не реагировала. – Шоковое состояние.

– Ааа, бывает, – понимающе протянула его супруга. – Ну ладно…

И тут со стороны Насти тоже донеслись какие-то странноватые звуки.

– А у тебя там что? – удивился Петровский.

– А у меня тут Лешик. Я же сегодня выходная, повела собачечку нашу погулять подольше… ой, ты, кстати, не занят? Говорить-то можешь? Или охраняемую успокаивать надо?

– Да тут моё успокоение уже не сработает, – безрадостно отозвался муж. – Так что говорить могу, что там у нас с собачечкой?

– А он так обрадовался, что мы с ним гуляем и гуляем, что помчался сломя голову и угулялся в местный пруд. За уточками решил поплавать.

– Угхм… – высказался Петровский.

– Точно, милый. Вот оно это самое и есть! Золотые слова! – похвалила его Настя.

– И что? Теперь вы с собачкой и половиной пруда на его шкуре распугиваете народ?

– Нет, я его затянула в машину. Не боись, Дима, машину я защитила плёнкой. Помнишь, у нас рулон там после ремонта так и ездил? Который мы никак не знали куда пристроить? Так вот, я его пристроила на пользу обществу и машинному салону!

– Помню. И куда же вы с собачечкой, половиной вонючего прудика и рулоном плёнки отправились? – Петровский нарочито говорил громко, надеясь, что абсурдность ситуации как-то зацепит Устинью.

– Как куда? В собачий салон! И я тебе скажу, чтоб я так жила! Его выстирали и высушили. Так что от половины пруда и плёнки мы избавились!

– Так это же хорошо? – поинтересовался Дмитрий, подозревая, что это была присказка, сказка-то впереди!

Ну не было у его жены привычки звонить по такой, в сущности, ерунде! И, конечно же, он оказался прав!

– Это, Дима, очень хорошо! Но у меня машина сказала, что больше никуда нас не повезёт, Лешик расчихался от ароматов шампуня, кондиционера для жёсткой шерсти и ещё чего-то там, а так как он пока не понял, что это за процесс, от которого он отлетает на пару метров назад и стукается подбородком обо всё, что не успело спрятаться, то он жалуется на жизнь. Вот, слышишь?

Серия звучных, полноценных чихов и тоскливого писка очень хорошо прокомментировала слова Насти, причём от этих звуков даже Устинья как-то притихла.

– А знаешь, муж мой любимый, что самое во всём этом грустное? – спросила Петровского жена, которая расчудесно знала, что если Дима её не прерывает, то это не просто так и можно говорить от души.

– И что же? – Петровский чётко видел, что Фомина как-то сфокусировалась и перестала напоминать остекленевшее воплощение ужаса.

– Нервы московских таксистов! Они же просто никуда не годятся! Представляешь, Дим? Они отказываются нас с Лешиком везти домой! Просто наотрез. И это всё при том, что я честно говорю, что еду с собачкой. С большой собачкой. Правда, я сама слегка в водорослях после того прудика… но это детали!

– Не везут? – Петровский поневоле посочувствовал вышеупомянутым таксистам, которые приезжали, видели чихающего здоровенного пса, который выглядел как помесь гигантской гончей с лешим.

И как будто этого всего мало, на другом конце поводка – его супругу в одежде, которую после тесного контакта с половиной пруда никто не стирал и не умащивал кондиционером для жёсткой шерсти.

– Нет! Не везут! Возмутительно! А до дома далеко! Короче, я в панике, Лешик в чихании, а ты с охраняемой. Сейчас сяду на бордюр и буду расстраиваться!

– Насть, а ты где именно расстраиваться собралась? – уточнил Петровский. – О! Так это совсем недалеко от меня! Погоди, сейчас я тебе перезвоню.

Он сбросил звонок и повернулся к Фоминой.

– Устинья, вы как?

– Ннне ззннаю ппока! – не очень внятно – дыхания пока не хватало, но всё-таки ответила Фомина.

– Вы не будете возражать, если я супругу заберу? Она с нашей собакой тут недалеко…

– И её тттаксси не бберёт? – зубы норовили выстукивать какую-то морзянку, резко стало очень холодно, и казалось, что на лобовом стекле, словно на экране телевизора, отражаются те самые фото.

Устинья обнаружила, что на охранника смотреть как-то приятнее, чем вперёд, так что сумела сфокусироваться и даже поговорить с ним.

– Вы слышали? – обрадовался Петровский – это означало, что из ступора глупая девчонка всё-таки выходит.

– Ддда. А что у ттебя зза ссобака такая? – о собаке было думать безопасно, так что Устинья вцепилась в эту тему.

Дмитрий охотно ответил:

– Дворняга, но очень забавная. Типа ирландского волкодава. Дочка назвала его Лешиком – он на лешего чем-то смахивает.

– И он зззастрял с твоей женой ддалеко от дома? – Устинья упорно думала о собаке, и, кажется, её кошмарные картины чуть поблёкли.

– Да.

– Так ччего ты зза ними не ед-едешь? – удивилась Устинья, которая совсем недавно от души возмутилась бы предположению, что в одну машину с ней можно запихать жену охранника и его дворняжную собаку.

– Я же при исполнении, – спокойно объяснил Петровский. – Вас домой везу.

– Нннет! – вскинулась Устинья. – Нне надо меня домой. Ой, в смысле, сейччас не надо.

Она как только представила, что Петровский привезёт её, запустит в квартиру и уйдёт, на руки словно ледяную глыбу положили – снова стало так холодно и жутко, что Устинья опять схватилась за рукав охранника и тяжело задышала, прогоняя подступившую тошноту.

– Сслушай, давай ты сейчас забберёшь жену и собаку и отвезёшь их к вам, ладно? А ко мне домой… потом. Хор-хорошо? – вот, наверное, никакого общества она раньше так не жаждала, как компании этого малознакомого типа, его вовсе незнакомой, но явно смешливой и весёлой жены и вовсе неведомого ей Лешика.

Всё-всё что угодно, только бы не остаться в одиночестве с тем самым вполне возможным её будущим, которое совсем недавно надвигалось на её жизнь, чтобы её закончить, да ещё так страшно! Устинья вдруг поняла – именно этот охранник что-то там говорил о том, что странно выглядит такое приглашение…

– Это же ты, да? – спросила она.

– Спасибо, Устинья, – одновременно с ней начал говорить Петровский, а потом оборвал фразу и, разворачивая автомобиль на перекрёстке, уточнил:

– Что именно я?

– Это ты сообщил в полицию?

– Нет, не я. Моё начальство, – Петровский не видел смысла отпираться.

Да, возможно, она сейчас разозлится, но пусть лучше злится, чем её придётся везти к психиатру за сильными успокоительными.

– А начальству ты, – уверенно сказала Фомина.

– Эээ, да.

– Ты знал, что… что я могу так попасться?

– Да, – хмуро кивнул Дмитрий.

– А почему мне не рассказал?

– А вы бы послушались?

Устинья на секунду призадумалась. Нет, точно не услышала бы она слова какого-то тупого охранника – разве бывают они умными?

– А вот ещё как бывают! – сообразила она. – Я бы всё равно поехала! Это же типа был мой шанс…

Правда, конечно же, вылез и её характер – куда от него деваться:

– Неужели нельзя было полицейских предупредить, что я не эта самая… что я действительно работать по профессии ехала? Я никогда в жизни так не пугалась, и не оскорбляли меня так никогда!

Петровский понял, что тут надо быть осторожнее – очень уж зыбкая почва под ногами:

– Устинья, там люди в такой грязи и боли работают, что предупреждать их о чём-то подобном – только раздражать лишний раз. Понимаете? Они записывали ваш разговор со Свирским и, насколько я уловил краем уха, фиксировали и его звонки до встречи с вами – он там расписывал… гм… ваши достоинства, так что было понятно, что вас туда собирались везти как раз вовсе не для написания портрета.

Устинья прижала к щекам ледяные руки, сообразив, каким именно был тот разговор:

– Его посадят?

– Да. Ребята в отделе были очень довольны, что его достали – вы же сами видели, с чем они работают… – Петровский резко перевёл тему, не давая Устинье снова провалиться в её кошмар. – А ещё Свирский назвал свой контакт, который должен был вас там встречать. Тоже пригодится. Короче, не думаю, что в обозримом будущем этот тип кого-то пошлёт в Эмираты или куда-то ещё.

– Тогда хорошо! – снова заплакала Устинья. – Хорошо, что никого больше…

И тут машина затормозила, и в окно просунулась здоровенная лохматая голова, от которой пахло чем-то нежно-цветочным.

– Гвафрпчхи! – сказала голова, мотнувшись и стукнувшись подбородком о край оконного стекла. – Ииии, – жалобно пожаловался пёс.

– Ой, мамочки! – пискнула Устинья.

– Устинья, извините! Насть, вытаскивай его, он мне охраняемую напугал! – начал было командовать Дмитрий, и… подзавис, потому что невозможная, высокомерная, вредная и даже местами подловатая Фомина… взяла и подложила ладони под косматую растерянную морду.

– Бедненький ты! Ударился? Стекло тут какое-то! И ты ещё… – она покосилась на Дмитрия неодобрительно. – Чего ты кричишь? Никто меня не напугал! Я таких лохматых и бородатых обожаю! У нас ризен пятнадцать лет жил!

Через минуту Настя оттянула от окна Лешика, Устинья вышла, решительно вытирая слёзы, познакомилась с Настасьей, которая ей почему-то неожиданно понравилась, наверное, потому что была ничем не связана с сегодняшним ужасом, а потом они вместе утрамбовали пса на заднее сидение и устроились там вместе.

– Не хочу туда, – тихо кивнула Устинья на пассажирское кресло рядом с водителем. – Можно я с собачкой?

Настя, разумеется, разрешила, но и сама села назад – нехорошо оставлять малознакомую девицу с их псом, да ещё беспрестанно чихающим и от этого расстроенным.

– Какой же ты классный! – ворковала Устинья над псом. – А как он у вас появился?

Настасья рассказывала, Петровский вёл машину, периодически посматривая в зеркало заднего вида, и тут увидел…

– Натуральная фурия! Ёлки-палки, вот бы ей сейчас дали того Свирского, да от него бы не только клочки по закоулочкам летели, и клочков бы не было – испепелила бы! – сообразил он.

– Вот… вот гады! Ну как же можно-то? Бедный ты, хороший! Да ещё и котёнка берёг, а его выбросили, и ещё камнем? – ярилась Устинья. – Я просто слышать о таком не могу! У нас Цезарь был таким… таким классным, родным, настоящим, как… как член семьи! Он вообще все слова понимал, меня всегда утешал, если я из-за чего-то расстраивалась, маме сумку носил, а с папой на рыбалку ездил. Даже в Астрахань они вместе катались. Он когда совсем состарился и… Короче, мы решили, больше не будем заводить, это же никаких сил нет, когда они нас одних так бросают. А вот теперь думаю, что их-то тоже бросают! Так может, кого-то взять? Такого как Лешик? Мы не можем Цезаря вернуть, но, чтобы такому как он было не так страшно и больно, это-то можно?

– Можно, конечно, – тихонько согласилась обычно громкая и решительная Настя.

– Да, я тоже так думаю, – кивнула Устинья, перехватывая лохматую морду, которая в очередной раз чуть не встретилась с сидением.

Ей так не хотелось домой, что она решительно напросилась «посмотреть на котёночка», а потом Петровский обнаружил свой «объект» сидящей на полу в коридоре с небольшим плотным альбомчиком-скетчбуком в руках.

– Ничего себе… – беззвучно изумился Петровский, увидев, как она «наживую» набрасывает эскизы возни Лешика и его котёночной подруги.

Он на цыпочках удалился в кухню, где рассказал Настасье о том, что случилось с его охраняемой.

– Надо бы её домой отвезти…

– Ой, да не трогай ты девчонку – видишь же, она изо всех сил пытается выплыть из истерики и перехватывается то на Лешика, то на рисование, так что пусть себе!

– Не мешает она тебе?

– Чем? – пожала плечами Настасья, а потом не очень последовательно, зато от души сказала:

– Дим, я тобой так горжусь! Если бы ты не обратил внимания на то, что она говорила про поездку, то сгинула бы девочка.

– Да, скорее всего, – невесело кивнул Петровский, у которого требовательно затрясся смартфон. – Начальство… – прошептал он, выходя на балкон.

– Дима, ну и где вы? Из отдела давно выехали, а почему не доложился, что приехали? Тут же Фомин переживает!

– Кирилл Харитонович, тут такое дело… короче, Устинья у нас дома. У неё по дороге случился срыв, я уж думал, надо в психиатрию везти – успокоительным обкалывать, но тут позвонила моя Настя, которая с псом попала в затруднительное положение, и оказалось, что наш пёс на Фомину подействовал лучше всяких лекарств. Она сейчас сидит на полу и рисует, как Лешик с котёнком возятся. Прикажете её домой переправить?

– Ни в коем случае! Извинись за меня перед Настасьей – за неудобство! – велел Хак. – А Устинья пусть немного в себя придёт. Я и не знал, что ей собаки нравятся.

– Ещё как. У них ризен долго жил! – поделился информацией Петровский, не ведая о том, что у него в коридоре не просто рисуют, а рождается новый художественный проект!