Глава 26. Где искать образ

– Если надо найти лист, то идёшь к дереву, а если нужен образ бездомной собаки, где её нужно искать? – задумчиво пробормотала Устинья. – Правильно, в приюте!

Она полезла посмотреть, какой приют ближе всего находится, и отправилась туда. Правда, по пути её осенило, что без гостинцев ехать как-то неловко.

– Хорошо, что мне уже аванс выплатили! – радовалась она – почему-то как раньше, легко и непринуждённо, просить деньги у родителей было уже как-то неловко.

В зоомагазин она не заходила давным-давно.

– С тех пор, когда ещё был жив Цезарь! – припомнила она, сразу подойдя к большим мешкам собачьего корма. – Вот это-то мне и нужно!

Продавцы помогли перебазировать оплаченный корм в машину, и Устинья поехала искать свою модель.

Конечно, в приюте корму обрадовались:

– Вот спасибо вам! Да корм-то мироновский «премиум»! Ослабленным будет просто замечательно!

Устинья покивала, соглашаясь с приятной, правда, замотанной и уставшей женщиной, а потом попросила разрешения поискать прототип для зарисовок.

– Да на здоровье! Пожалуйста, проходите, смотрите, рисуйте! Когда кого-то выберете, мы вам можем выдать поводок с ошейником, сходите на наш выгул, погуляете, посмотрите, как пёс двигается. Вам же это тоже может пригодиться?

Вообще-то, конечно, сотрудница приюта и знать не знала, могут или нет понадобиться собачьи движения для зарисовок – у неё была своя цель.

– Собакам двигаться надо, а тут двойная польза – и корм девушка привезла, и выгуляет кого-нибудь. Всё радость! – думала она.

Правда, Устинья никакой радости не ощущала, наоборот, она уже пожалела, что сюда приехала:

– Вольеры и клетки, много как! И везде собаки… Мне и в голову не приходило, что их так много! И никто из них никому из людей не нужен!

Она почти видела, как над вольерами висит душное облако… Нет, вовсе не запаха, а невозможной тоски.

– Лешик нашёл тех, кто ему нужен, а эти? Как жить этим? Это же не черепахи! Им люди нужны как… как воздух.

Нет-нет, она, как собачница с приличным стажем, не идеализировала поголовно всех собак. Есть разные – такие, которые людей воспринимают попроще – как подателя еды и прогулок, без особого трепета относясь к человеческому обществу, но такие всё-таки в меньшинстве, это – скорее исключение!

– Зато остальным люди очень нужны, а у них ничего подобного нет! – Устинья шла вдоль вольеров, машинально отслеживая «моделей для рекламы» – нужен был кто-то запоминающийся.

Она прошла уже почти до конца ряда, когда увидела спину сгорбившегося в углу пса и замерла как вкопанная – показалось, что там сидит её Цезарь!

– Он точно так же садился мордой в угол, когда был ужасно расстроен! – внезапно вспомнила она. – И был такого же цвета…

Правда, на цвете и позе сходство заканчивалось, потому что Цезарь был плотным, мощным, с шерстью, которая отливала холодным воронёным блеском, а этот пёс – тощий, вон, даже хребет виден, пыльный, с тусклой шерстью и длинной проплешиной вдоль левого бока.

– А! Бит заинтересовал? Бит – от Битум, впрочем, его и Чернышом называют. Кто как, он всё равно не откликается, – пояснила сотрудница приюта. – Он, бедолага, после отлова. Молодой ещё, похож на ризена, но ни чипа, ни клейма нет. Зато вон на спине рана долго не заживала, сейчас едва-едва затянулась, даже шерсть ещё не выросла.

– А почему долго не заживала? И что он такой худой?

– Сил нет, вот и не заживала, – вздохнула сотрудница. – А про худобу… мы его специально отсадили отдельно – он не ест сам. Точнее, ест, но ровно столько, чтобы с голоду не помереть. Остальное так и остаётся в миске, а у нас, сами понимаете, так не делается – кто долго над миской думает, остаётся вообще без еды. С такими труднее всего.

– С какими?

– Он явно хозяйский был, не знаю уж, что с ним такое случилось, но оказался на улице, да ещё зимой, да с раной, короче, досталось бедолаге. До сих пор в себя не приходит, а это чревато… так может и вовсе не захотеть жить.

Устинья даже не вспоминала о рекламной модели – не до того было!

– А можно… можно я с ним погуляю?

– Слабенький он, но, конечно, и ему не повредит немного подвигаться, – кивнула сотрудница. – Сейчас за поводком схожу.

Пока она ходила, Устинья пыталась привлечь к себе внимание пса – тщетно, он категорически не поворачивался к решётке, так и сидел, уткнувшись мордой в угол.

– Он упрямый и хитрый, – вздохнула сотрудница, возвращаясь с ошейником и поводком. – Выворачивается из всех ошейников, кроме этого, и откуда только силы берутся!

– Это по их породе самое нормальное поведение! – успокоила её Устинья. – У нас ризен пятнадцать лет жил.

– Ааа, если вы с такими дело имели, тогда вам проще – если честно, мы, пока его лечили, измучились! Он, словно назло, стёсывал об стенки мазь вместе с подживающей шкуркой. Только обработаешь, начинай сначала! Главное, как он это делал-то? Это ж ещё исхитриться надо.

– Вот хитрить они большие любители! – улыбнулась Фомина, невольно вспоминая своего пса.

А её собеседница уже открывала вольер:

– Так, Бит, гулять! Черныш, иди сюда! Гулять! Гу-лять!

Ноль реакции, фунт презрения.

– Да что ты делать будешь! Черныш, морда ты бессовестная, пошли! Тебя выгулять хотят!

Глуховатое ворчание было ей ответом – так пёс реагировал на надетый на него ошейник.

– Ты что? C ума сошёл? Ещё и бухтеть на меня вздумал? А ну, РЯДОМ! – команда, отданная резким, решительным тоном подействовала, и Черныш без особой охоты, но вышел из своего угла.

– Вы уверены, что с ним справитесь? – засомневалась было сотрудница, передавая Устинье поводок.

– Уверена, не волнуйтесь, – ответила Фомина, которой ужасно хотелось отвести пса подальше и пообщаться с ним – она-то помнила, как разговаривала с Цезарем.

Пёс шёл неохотно, опустив голову так, что чёрная чёлка полностью закрывала глаза, не обращая внимания на человека рядом. Ему явно было наплевать, кто именно его ведёт, да и куда идти, было безразлично.

Когда теряешь что-то немыслимо для тебя дорогое, любимое, часть себя, кажется, что в сердце образовалась сквозная дыра. Уже и не надо ничего, просто нет сил жить…

Наверное, как-то так ощущал себя Черныш, ему больше всего хотелось, чтобы его оставили в покое, дали уйти. Но люди зачем-то приставали и приставали к нему! Лечили, кормили, но никто из них не мог дать то, что ему было нужно.

В памяти совсем ещё молодого пса, словно острые иголки, звучали слова его хозяйки:

– Ты же понимаешь, что всё изменилось, да? Нет, я тоже его люблю, но я беременна! Куда нам такой пёс? А если он обидит ребёнка? Смотри, сколько всего страшного пишут про собак и детей! А тут ещё порода такая трудная… Говорила я тебе, давай пуделя заведём, а тебе всё побольше пса хотелось! Вон, смотри, смотри, как он на меня косится!

– Да как? – хмуро уточнил хозяин.

– Недобро! Прямо так и зыркает из-под своей шерсти! – хозяйка слово в слово повторяла слова своей матери, которой изначально не нравилась затея дочери и зятя завести себе такую здоровенную и серьёзную породу.

А так как мать была из породы людей-дятлов, которые пока дупло в собеседнике не выдолбят, не успокоятся, то она начала методично и упорно проклёвывать «детям» мозг и нервную систему:

– С ума сошли, заводить такое чёрное чудовище! Жрёт как не в себя, на меня смотрит так… недобро, недавно мимо пробежал, чуть с ног не сбил! Нет-нет, Сонечке это безобразие не надо!

Сонечка, привыкшая маме уступать, само собой, поддалась первой, как-то позабыв, что сама хотела именно ризена. Достоинства пса медленно, но верно забывались, а на смену им приходили одни лишь непростительные недостатки.

Беременность стала началом конца – Сонечка усилила нажим на супруга, не сознавая, что её методы убеждения всё больше и больше напоминают упорный и непрекращающийся стук клювом по дереву.

– Ты только посмотри! Он же меня уже сторонится! – плакала нежная и трепетная Соня. – Он стал воспринимать только тебя.

Любые доводы мужа о том, что как ещё должен пёс воспринимать хозяйку, если та его от себя гонит и отталкивает, перекрывались многочисленными контраргументами, так что супруг уже себя и не слышал.

А потом приключился тот случай с детской кроваткой, заранее заботливо собранной и установленной в будущей детской. Ну откуда псу было знать, что это не для него? Ему когда-то купили большущую лежанку на ножках, и он её обожал, но новые порядки сыграли свою роль, и лежанка исчезла под флагом того, что занимает слишком много места, зато появилась роскошная новая!

Конечно, он решил, что это ему, и опешил, испуганно сжимаясь на матрасе, когда услышал визг:

– Вот, вот, смотри! Он полез в детскую кроватку! Он же нам так ребёнка погубит! Не хочу, не могу я больше его видеть! Убирай его немедленно! Вон из дома! Вон! Иначе я сама уйду!

Конечно, проще решать все вопросы именно так – взял за ошейник, втянул в машину, а потом вышвырнул из неё и прибавил газа – не надо ни скандалы с женой терпеть, ни выносить тёщу, ни объяснять псу правила, ни даже пристраивать его по знакомым! Тут уж, хочешь не хочешь, кто-то да осудит, мол, завели, поигрались да выкинули.

Главное – не смотреть в зеркало заднего вида, предварительно закрыв все окна и врубив громкий, агрессивный музон – чтобы и не видеть, как покатился по земле пёс, которого ты натурально предал, не видеть, как он поранился, но вскочил и побежал за машиной, не слышать лай, переходящий в тоскливый вой.

Возможно, это всё и помогло мужу нежной и трепетной Сонечки избежать лишних душевных переживаний, но уж точно не спасло от полного выдалбливания его… да всего его – желаний, мнений, самоуважения, наконец.

Какое такое самоуважение и мнения? Делай так, как тебе было сказано, а то, ишь… завелись какие-то лишние мысли в бестолковой мужниной голове и беспокоят приличную женщину – выклюю, ибо нечего!

Наверное, если бы Черныш был человеком, он бы задумался о том, что как раз и был последним рубежом, мешающим превращению человека в пустое изнутри и гулкое от пустоты дерево, но собакам эти раздумья недоступны, так что ему оставалось лишь тосковать о том времени, когда он был любим и нужен, да стремиться уйти… ну, хоть куда-то уйти, чтобы не было так больно.

И какие в таком настроении прогулки? Да никакие!

Стоило Чернышу об этом подумать, как он уселся, сгорбился, опустил голову ещё ниже и настолько явственно напомнил Устинье её упрямого, любимого, умного и верного до последнего вздоха Цезаря, что она, вместо того чтобы его понукать или тащить, присела на скамейку рядом и начала с ним разговаривать:

– Понимаешь, ты очень на него похож! Так похож, что я чуть не окликнула тебя его именем! Я не думала, что это… не проходит, понимаешь? Вот вроде уже и время прошло, и постоянно не вспоминаю, а всё равно так тосклиииивооо... Словно чего-то важное исчезло и никак не находится. Знаешь, я решила, что кого-то из приюта возьму, правда, не сейчас, попозже. А вот теперь жалею, что сюда приехала – наверное, я даже этого толком сделать не могу, вон… ты меня и слушать не хочешь!

Черныш и правда не хотел слушать – не было у него на это никаких сил, но кто-то рядом так тонко и жалобно заскулил… наверное, как он сам, когда тоска становилась невыносимой, что поневоле пришлось голову поднять и уставиться на человека.

Нет, она абсолютно ничем не напоминала его хозяйку или хозяина, сидела на скамейке, бессильно опустив руки на колени, а на руки упала одна капля, потом ещё одна и ещё – по любимым плачешь, даже когда они уже давно ушли, почему-то тут время не особенно помогает.

Что за дело было Чернышу до чужой и незнакомой? Да никакого! Но видно, как-то так они созданы, что иногда подставляют свою спину таким сильным и могущественным людям. Людям, которые временами становятся такими слабыми, что держатся за последнюю соломинку или собачью опору.

Правда… в этом случае была подставлена не спина вовсе, а морда, но хватило и её.

Когда мохнатая, чёрно-пыльная, с жёсткой от плохого питания шерстью, морда неожиданно легла на руки Устинье, та изумилась и торопливо заморгала, пытаясь согнать слёзы.

– Ты… ты меня пожалел?

По всему выходило именно так – пёс, у которого и сил-то не было, да ничегошеньки у него не было на всём белом свете, отыскал у себя жалость и принёс её плачущему человеку, которого видел первый раз в жизни.

Сотрудница приюта краем глаза посматривала, как там происходит прогулка – очень уж пёс был сложный. Когда она увидела какую-то странность в расположении двух силуэтов, то притормозила с ведёрком корма, который разносила по вольерам ослабленных собак, а потом и вовсе поставила это ведёрко да заторопилась к выгулу:

– Девушка, девушка, у вас там всё в порядке? – окликнула она Устинью. – Ой, а я как-то испугалась… – протянула она, увидев, что обычно безразличный ко всему Черныш стоит на задних лапах, передними упираясь в колени посетительницы, морда его лежит на одной её ладони, а вторая рука девушки наглаживает голову и уши пса.

Причём лицо посетительницы явно заплаканное, но на удивление счастливое.

– И… и он хвостом виляет! – вот это поразило сотрудницу больше всего! – Неужели же оттаивать начал?

– У меня… в смысле, у нас всё отлично! Просто очень хорошо! – отчиталась Устинья. – И можно я его заберу?

– Эээ, а вы уверены?

– Абсолютно! Я, правда, так и не нашла модель для рисования, зато нашла себе собаку! – сообщила сотруднице Фомина. – Точно нашла!

– Это ещё кто кого нашёл! – думал пёс. – По-моему, я!

Он первый раз за всё последнее время не вспомнил о том, что потерял – глупо переживать о таких потерях, когда у тебя есть такая находка!

Устинья категорически не хотела заводить пса обратно в вольер, поэтому упросила сотрудницу приюта разрешить им вместе сходить в помещение, где нужно было оформить договор, а потом заплатила совершенно неприличную сумму за ошейник и поводок:

– Да куда столько? – отказывалась сотрудница.

– Купите им что-нибудь вкусное! Хотя… я и сама ещё приеду – мне же всё равно рисовать нужно. Но я не могу его оставить, чтобы за ошейником поехать – он испугается.

Устинья это знала точно, словно пёс ей об этом сказал.

– Короче, деньги вам тут пригодятся! А мы…мы поедем домой!

Он не оглядывался назад, вот уж даже и не собирался! Пёс видел только человека, которого нашёл, которого выбрал для того, чтобы охранять, оберегать, утешать, короче, для всего того, что для него важно, вот и торопился вместе с самым главным в своей жизни. Куда торопился? Без разницы – главное, что с ней!