Глава 16
Дни текут как в тумане. Помню, как возвращаюсь в палату и вижу рядом со своей койкой детскую кроватку с высокими поручнями, предусмотренными для того, чтобы малыш не упал.
И от вида люльки в палате сердце почему-то замирает.
Предусматривается абсолютно все.
Наши с сыном вещи чуть позже приносит та самая веселая медсестра. Говорит, что их передала бабушка. Пока ее не пускают. Для ее же безопасности, чтобы пожилой человек не подхватил вирус, который малыши переносят легче старшего поколения.
Но также наравне со старыми вещами, привычной игрушкой малыша, наша палата наполняется новыми предметами первой необходимости.
В том числе и одеждой. Абсолютно новой. Брендовой. Эти коробки я не трогаю. Складываю в шкаф и закрываю.
Думать, что их послал Умаров, я не хочу, просто решаю, что прямо сейчас я не буду бояться и переживать о том, что и как будет в моей жизни.
Я уже пришла к той точке, когда настигает смирение и начинаешь думать — будет как будет, а об остальном я подумаю завтра.
Мы с малышом проходим обследования, Петр Григорьевич к нам не заходит, когда спрашиваю почему, медсестра поясняет, что главному врачу пришлось срочно вылетать в другую страну по личным вопросам.
Мне становится гораздо лучше. Хотя, так всегда, когда есть о ком заботиться, о своих болячках забываешь и они исчезают.
Больше я ничего не уточняла, успокоившись тем, что ведут осмотр другие врачи, компетентные и знающие.
Детский врач Марта Викторовна занимается Игнатом, приходит к нам каждое утро на осмотр.
Вот и сейчас женщина среднего возраста, ухоженная и профессиональная, слушает малыша, пока я вожу игрушкой и отвлекаю его.
— Ну что могу сказать, все более чем хорошо, вирус подхватили, но организм быстро идет на поправку.
Пока врач говорит, Брошку заинтересовывает ее стетоскоп, малыш тянется пальчиками к нему и тянет на себя, за что врач легонько касается его носика:
— Врачом будешь, а, Игнат?
Мой сынишка смотрит на нее внимательно и отвечает, улыбнувшись щербатым ртом:
— Вавтононщиком…
Врач приподнимает брови, не ожидая от малыша такого, треплет его по темным волосикам.
— Крепкий малыш. Быстро идете на поправку.
Брошка отворачивается от врача и принимается играть со своими машинками. Он у меня собирает только маленькие модели, большие его не прельщают, водит ими по своей кроватке.
— Доктор, а судороги? Это не опасно?
Качает головой.
— Все необходимые анализы мы взяли, обследования прошли. Все в пределах нормы. Дети часто реагируют на высокую температуру судорогами. Такое бывает. С возрастом проходит.
Женщина уходит, а мы остаемся в больнице еще на пару дней, до полного выздоровления, так сказать.
Мой день становится насыщенным и заполненным заботами о моем мальчике. Нас допускают к прогулкам по внутреннему дворику клиники и малыш во всю качается на качелях.
— На… смотли, птицка, — выдает Игнат и тянет пальчик в сторону деревьев, на которых заливисто поет соловей.
Улыбаюсь ему, касаюсь темных волос, и сама слушаю щебет.
— Это соловей. Причем, знаешь, поют только самцы, так они привлекают свою пару.
Я всегда поясняю сыну информацию, общаюсь как со взрослым и понимающим, что действительно так. Игнат смотрит на меня серыми глазами, насыщенными, обрамленными темными ресничками, на щечках играет мягкий румянец.
— Пойдем гулять…
Выдает опять и спускается с качелей, беру за руку сына, мы ступаем по дорожке, территория довольно большая, с игровой зоной и деревьями. Это не столько внутренний дворик, сколько небольшой парк.
Игнат в какой-то момент просится на руки, и я поднимаю малыша, он обнимает меня за шею и все мои тревоги уходят, опять начинает вести песню соловей и мы замираем на месте, прислушиваемся.
Сын запускает пальчики в мои распущенные волосы, играет с локонами. Привычка у Игната такая. Еще когда только родился и я поднесла его к груди, малыш схватил в кулачок мой локон, а когда попыталась отнять, захныкал, отказавшись сосать грудь.
Пришлось подчиниться, как сказала тогда бабушка, наблюдающая за нашим кормлением:
— Характерный малыш растет у тебя. Сложно будет.
— Почему так считаете, Татьяна Алексеевна, нам же всего ничего, только родился? — удивляюсь, поднимаю взгляд на бабушку моего фиктивного мужа.
Бабуля улыбается на мой вопрос и отвечает совсем тихо:
— Мужика еще в пеленках видно, да и пусть сложно, зато надежным вырастет… — бабушка отворачивается, но я замечаю, как начинают блестеть ее глаза, трагедию с собственным внуком она воспринимает остро.
— Пойду приготовлю тебе супчик на курином бульоне, тебе силы нужны…
Воспоминание развевается, и я целую своего малыша в щеку.
— Скоро домой уже пойдем, хочешь к ба?
На что Игнат выдает тихое:
— Ла, — вместо «да».
— Я тебя люблю. Сильно. Не пугай так больше мамочку…
Выдаю мысли вслух.
— Ибуду! — выдает малыш вместо «не буду», сильнее тянет меня за волосы и заставляет вскрикнуть, а затем рассмеяться:
— Шалун ты, Игнатушка, — выговариваю и оборачиваюсь с малышом на руках, чтобы продолжить нашу прогулку, как вдруг каменею, леденею, застываю на месте, прижимая к груди сына…
Передо мной стоит Баграт. Высокий. Широкоплечий. Я будто нахожусь в состоянии полусна, когда реальность смазывается. С трудом до меня доходит происходящее. Наблюдаю за Умаровым.
На нем сорочка с закатанными рукавами и джинсы. Редко когда Биг Босс допускает подобный вид. Вернее, так было три года назад. Как сейчас, я не знаю.
Высоченный. Крепкий. Взбитый. Модельная стрижка, трехдневная щетина. Мы не виделись несколько дней.
И он словно изменился за этот короткий промежуток еще больше.
Баграт смотрит так, что меня всю обдает жаром, и я на автомате прижимаю сына сильнее к себе, да еще и кладу руку на головку, Игнат утыкается носиком мне в шею, щекочет дыханием.
— Мне сказали, что вам значительно лучше и Айболит вас выписывает, — выговаривает спокойно и делает шаг в нашу сторону, надвигается.
Жесткие черты лица сейчас подчеркнуты щетиной, брови сведены на переносице. Взгляд пронизывающий, цепкий. Он словно захватывает меня в плен, прибивает к месту, не дает шелохнуться.
Еще один шаг и Умаров становится вплотную к нам с сыном, а я запрокидываю голову и смотрю, смотрю в его глаза, которые вспыхивают и темнеют, зрачки опять пульсируют, расширяются и сжимаются в точки, которые словно поглощает серебристая радужка.
Застываю как перед обрывом. Делаю вдох и забываю про выдох…
Бросает в жар, от Умара идут волны, которые заставляют подчиниться. Будто он пытается проникнуть в мои мысли, а я боюсь.
Боюсь его такого серьезного, взрослого, мужчину с невероятными возможностями.
Я мать, а он — никто. Это по закону. Я знаю свои права. Мне известно, что он может доказать свое отцовство только в суде, но…
Это же Баграт Умаров. Одно его решение, щелчок пальцев и меня могут лишить родительских прав. Найдется за что. Большие деньги решают все проблемы.
А Умаров…
Господи.
Кто я против него? Что значит мое слово против его решения?!
— Почему молчишь, Надежда? — задает вопрос хрипловатым голосом, бархатным, пробирающим. — Вам лучше?
На глазах наворачиваются слезы, начинаю дрожать как осиновый лист. Чувствую свою уязвимость и ведусь на гипнотический взгляд Баграта.
— Н-нам… лучше… — выдыхаю едва слышно.
Игнат чувствует мою тревогу, начинает капризничать, хочет повернуться, но я отчаянно прижимаю своего малыша к себе.
Животный страх просыпается в груди.
— Покажи мне мальчика, Надя, — выдает спокойно, а я чисто на инстинктах цепляюсь за сына и выдыхаю:
— Что тебе нужно от меня, Баграт?! Оставь меня в покое! Я отработала долг.
— Отработала?! — вскидывает бровь и что-то дьявольское проскальзывает на дне глаз, порочное, темное, жадное.
Сглатываю слюну, а Баграт начинает обходить меня, чтобы увидеть Игната, я тоже отзеркаливаю его шаги, кручусь медленно.
Мы словно замерли в танце. Меня парализует.
— Надя… — выдает предупреждающе, словно ударяет импульсом, заставляет прикусить губы.
До обоняния доходит животный аромат его тела, перемешанный с туалетной водой.
Его запах.
Пячусь, но Баграт устает от нашей игры, протягивает руку и ловит меня за локоть, обжигает, тянет к себе.
Глаза у него становятся беспросветными, изучающими, он скользит пальцами по моему лицу, отводит прядь и ловит за шею, приближает к себе, скользит по мне взглядом.
Будто изучает.
Его большой палец нащупывает жилку на моей шее, которая бьется остервенело, быстро, словно сердце из груди выпрыгивает, и он чувствует это все, ласкает едва-едва, не отводит взгляда от моих глаз.
Ему ничего не стоит вырвать ребенка из моих рук, насильно развернуть к себе, но Баграт держит лишь меня, не прикасается к моем ребенку.
Большой палец проскальзывает по моей шее, к подбородку, останавливается на губах, а я понимаю, что он невероятно близок к волосикам Игната, которые по оттенку и структуре напоминают его собственные…
Пока моя ладонь скрывает это сходство, но только пока…
Веки Умара сужаются. Опасно.
Я ощущаю, что сейчас вся целиком в его руках.
— Покажи мне ребенка, — повторяет свою просьбу-приказ.
А у меня иголки рассыпаются по всему телу, колют, я лишь качаю головой.
— Почему так дрожишь, Надежда?
Прикрываю веки. Понимаю, что проиграла. Умаров просто играет на моих чувствах. Проверяет, изучает…
Поэтому я выдыхаю чистую правду:
— Страшно… Я боюсь тебя, Баграт…
Усмешка рождается на твердых губах, не могу понять ее смысл. Не могу вообще понять всего того, что происходит между мной и моим бывшим, с которым нас связывает нерушимое звено.
Мой сыночек.
— И правильно делаешь, Надежда…
Смакует мое имя, палец все так же ласкает мою кожу, а у меня в голове отбивает мысль. Баграта нельзя обмануть, он просто не позволит этого…
— Покажи его… — выговаривает вкрадчиво, уверенно, заставляет подойти близко. Слишком близко… вплотную.
Сжимаюсь вся, трепещу, а Баграт склоняется ко мне и в этот момент малыш на моих руках вырывается и резко разворачивается, сталкивается с Умаровым почти нос к носу.
Два профиля. Практически один в один. Я на руках держу уменьшенную копию Умарова, не нужно проводить экспертизу, чтобы понять.
Две пары глаз сцепляются друг с другом.
Молчание. Долгое. Жадный взгляд Умара, которым он впивается в моего сына, рассматривает.
Малыш же в свою очередь внимательно смотрит в лицо своего отца, больше не вырывается, замирает и рассматривает, пока, наконец, на его лице не появляется улыбка, а на щеке ямочка.
Сердце мое пропускает удар, когда на мгновение лицо Умарова искажается, кажется, что скулы становятся острее, он бледнеет.
Сын вдруг подрывается на моих руках, словно тянется к Умарову, чего отродясь не было. Брошка сторонится незнакомых людей, а сейчас протягивает ручки, подается вперед телом, хочет, чтобы Умаров взял его на руки.
Но я не допускаю этого, всеми силами притягиваю сына к груди, малыш не замечает неладного и продолжает, улыбаясь, тянуть руки, ловит отца за подбородок, трогает, ведет своими пальчиками, словно изучает.
А затем вдруг с важным видом заявляет:
— Ежик… ма… он как ежик… — тыкает пальчиком многозначительно и заявляет, — иголючий…
Баграт вдруг улыбается, оголяет крепкие зубы с острыми резцами, и спрашивает:
— Как тебя зовут, пацан?
Просто завязывает разговор. Налаживает контакт.
— Блошка, — отвечает малыш с важным сыном и Умаров переводит взгляд на меня…
Понимаю, о чем он думает.
В панике я звала своего Брошку…
— Почему Брошка? — спрашивает, но взгляда от моих глаз не отводит, малыш хлопает в ладоши, а я опять прогибаюсь под взглядом мужчины и отвечаю тихо, едва слышно:
— Потому что, когда родился, он от меня не отлипал, животик беспокоил, колики и резь, успокаивался только на моих руках, вот и носила сына на груди, как брошку…
Молчание. Опять. И взгляд Баграта, продирающий, не сулящий мне ничего хорошего.
— Мы, наверное, пойдем, — заявляю и смотрю в сторону двери, хочется бежать, но малыш на моих руках опять взбрыкивает:
— Хотю! Хотю туда! — вырывается и мне приходится опустить его, затем Игнат разворачивается и бежит в сторону песочницы.
Он любит играть с землей, может часами, не отрываясь, строить что-то, хочу пойти за ним, но тяжелая рука опускается на мой локоть, Баграт смотрит в сторону малыша, контролирует ситуацию, но меня не отпускает.
Убедившись, что Игнат принялся безмятежно играть, он опять смотрит на меня с высоты своего роста, склоняется к моим губам, заставляет задержать дыхание и выдает неожиданно охрипшим голосом:
— Мой сын.
Прикрываю веки. Вдох-выдох. Биение сердца и страх, который сковывает шею, не дает дышать.
— Нет, — отвечаю одними губами. Это не отрицание факта отцовства Умарова, это «нет», скорее, адресовано судьбе, которая играет со мной и бросает под каток Умарова снова и снова…
Резко тянет меня на себя, не церемонится, жестко, заставляет сделать шаг, удерживает в сильной хватке. Надавит сильнее, может переломать мне кость. Умар слишком сильный, бешеный и жестокий. Я слабая кукла в его могучих руках. Не замечаю, как слезы начинают течь по моим щекам, прокладывают мокрые дорожки, губы дрожат, в то время как Умаров фиксирует меня, оплетает руками так, что не вырваться.
Кулачками упираюсь в массивную грудь. Меня колотит.
— Что «нет»?! — выдает зло, рычит. — Говоришь «нет», когда сама течешь от меня? Которое из твоих «нет» — правда?! «Нет» мне? «Нет» сексу со мной? «Нет» тому, что родила от меня?!
Встряхивает так, что зубы клацают. Накрывает паникой, начинаю вырываться, но тщетно. Умара не сдвинуть. Поднимает руку, пальцы впиваются в мои локоны, стягивают на затылке.
Проходится по моему лицу ленивым, оценивающим взглядом, словно прицеливается. Прикидывает, как именно будет играть со мной, заставлять признать его правоту и обратить мое «нет» в «да»…
Не выдерживаю этот алчный взгляд. Холодок по спине проходится вдоль позвонков и ударяет в копчик дрожью.
Неожиданно вторая рука скользит к моей талии, проходится касанием, медленным, тягучим, ласкающим и отчего-то до жути страшным, стягивающим кожу мурашками.
— Раз так. Надя… Сделаю тест ДНК. Если будешь отнекиваться, радость моя, тогда я…
Замолкает, не выговаривает, а я сама додумываю самое страшное… То, чего боялась все эти годы…
Отниму у тебя сына…
Он… он действительно может…
Умаров способен лишить меня всего того, что осталось после него, что не дало умереть, что позволило выжить, мое маленькое счастье, мой смысл жизни, моего мальчика…
— Умар… — тяну его прозвище, кусаю губы, но не могу заставить себя ответить что-либо, за меня это делает Баграт.
— Игнат мой сын, Надежда. Я не слепой и вижу, что мальчик моя точная копия.
Неожиданно притягивает меня к себе, сжимает талию так сильно, что мне кажется, что на коже проявятся синяки, зацветут. Напрягаюсь вся, зубы стучат от страха.
Но Умаров ничего не делает. Он смотрит в мое лицо. Внимательно. Слишком проницательный взгляд.
От него такого кожа мурашками покрывается, потому что прямо сейчас Баграт решает мою судьбу.
И действительно спустя мгновение мужчина произносит:
— Сейчас ты вернешься в палату и соберешь ваши вещи. С сегодняшнего дня вы живете со мной. В моем доме.
— Не хочу я жить с тобой! — выкрикиваю неожиданно яростно. Я словно в плену, в капкане, Баграт не дает выбора, не оставляет ни шанса.
Приподнимает бровь, серые глаза приобретают стальной оттенок, когда выдает совершенно спокойно:
— Хорошо. Тогда я забираю своего сына.
Самые страшные слова произнесены. То самое, чего я так боялась. Начинаю вырываться из хватки мужчины, царапаюсь, но не кричу, боюсь своим криком напугать Игната.
Одного раза нам хватило, когда чокнутый упоротый фиктивный муж пытался проникнуть в дом деда с бабушкой, чтобы они ему дали очередные деньги взаймы.
Тогда дедушка взял двустволку и нацелился прямо на внука, перегар Стаса вмиг прошел, но сцену случайно увидел Игнат.
Пытаюсь успокоиться, собраться, перестать сопротивляться катку по имени Баграт Умаров, как вдруг слышу детский крик:
— Отдай маму! Отпусти! Маму! — поворачиваю голову и вижу, как мой маленький защитник нападает на Умарова и ударяет его по ноге, цепляется и тащит за брюки.
От неожиданности Умаров отпускает меня, и я чуть не падаю, быстро оплетаю руки вокруг сына и поворачиваю его личико к себе, смотрю в серые глаза, которые наливаются свинцом, как у его отца, когда Баграт пребывает в бешенстве.
Обнимаю сына.
— Все хорошо, Брошечка моя, все хорошо… Мне никто не навредит… Успокойся, сыночек…
Но Игнат опять смотрит на своего отца. Маленький воитель, готовый биться за свое до последнего.
— Маму тлогать низя! — выдает. — Надя холошая!
Делает паузу, а потом тянет указательный палец в сторону Умарова:
— Ты плохой…
Тоже смотрю в сторону Баграта, замечаю, как у него скулы белеют и глаза вспыхивают.
— Иди собирайся, — почти рычит, — не заставляй меня оправдать то, что говорит мой сын, и быть для тебя очень плохим…
— Ты не отнимешь у меня сына, — выдаю надрывно, прижимаю Игната к груди и прикрываю ему уши, интуитивно пытаюсь не допустить, чтобы малыш слышал, о чем мы говорим с Багратом.
— Я возьму все, что принадлежит мне, — рычащие нотки в голосе, акцент, которого до этого не было.
Сделает. Отнимет. Уничтожит.
Прикрываю глаза, делаю тяжелый вдох, а затем вновь смотрю на возвышающегося над нами мужчину.
Баграт как скала, как гора, которая способна и защитить, и обрушить на меня гнев в виде бешеных валунов, летящих со скоростью света.
— Дай нам ч-час, — выдаю тихо.
— Без глупостей, — чеканит ответ, и я беру сына за руку и веду в сторону корпуса, непрерывно оглядываюсь, смотрю на Баграта, который стоит не шелохнувшись и смотрит нам вслед.