Глава 21

Утро следующего дня началось с неожиданных вестей. Дориана вновь вызвали на границу, и теперь мы всем поместьем стояли на пороге дома и смотрели на строгого мужчину. Он уезжал в утреннюю мглу и был, как всегда, сдержан, как каменная статуя, у которой просто на секунду забрали резкость, чтобы показать, что и камень умеет быть мягким. При виде сонной дочери, которая проснулась от смутной тревоги, взгляд дракона стал мягче. На меня он не смотрел, будто пожалел о вчерашней откровенности.

Подозвав меня с Люми, он взмахом руки отослал всех прочих обратно в поместье.

— Мне нужно уехать, — тихо произнёс Дориан, не отрывая взгляда от дорожки, по которой мы шли. — Это займёт несколько дней. Может, дольше.

Появилось стойкое ощущение, что он говорит правду: в его голосе не было мягкости. Это было предостережение и требование одновременно. Дракон коснулся меня ладонью, осторожно делясь теплом. Моё сердце сжалось от тревоги, что нависла над нашими головами. Я чувствовала, что он просил о помощи. Не прямо, нет, а просто взглядом и касанием мозолистой ладони к моей.

— Я вернусь, — добавил мужчина. — Береги Люминель. И себя.

Дориан наклонился, едва коснулся губами моих пальцев — столь хрупкий, почти не ощутимый поцелуй, что я подумала сначала, будто мне это показалось. Потом он в несколько шагов преодолел расстояние до круглой площадки, лишённой растительности. Миг, и вот уже в облаках пыли виднеется силуэт огромного крылатого ящера. Дракон расправил крылья, огромные и перепончатые, и его голубая чешуя сверкнула каплями нарастающего дождя. Взмахнув крыльями, Дориан поднял подол моего платья, коснулся волос.

Рывком дракон взмыл в воздух, исчезая в густых облаках. Люми прижалась ко мне, мелко вздрагивая то ли от холода, то ли от тревоги за отца. Мы простояли ещё некоторое время, прежде чем вернуться в опустевший дом. С отлётом Дориана в нём повисла давящая атмосфера, от которой по коже пробегал морозец.

Слуги оглядывались на нас, но молчали. Дай бог, чтобы так и оставалось дальше. Мне казалось, что дождевые тучи принесли с собой не только холод, но и предчувствие беды. Поёжившись, постаралась отогнать прочь всё плохое и головы. Это ведь не первый раз мы остаёмся сами с Люми, и в прошлом ничего не случалось, так что просто нужно набраться терпения и сил, дабы стойко выдержать разлуку.

Первый день после отъезда прошёл как сон: я старалась не думать о пустоте за спиной. Мы с Люми читали, как всегда, и наклонялись над иллюстрациями, словно над маленькими картинами целого мира. Но уже к обеду я почувствовала первые колебания: вовсе не ветер, не дождь — а взгляды людей, которые ещё вчера робко принимали меня за равноценную часть дома. Сегодня же в их взглядах плескалась другая мысль: «а что, если она останется?».

Слуги стали внимательнее, но не дружелюбнее. Вежливость их стала острой как нож, и в каждом поклоне звучала проверка: кто ты, и насколько далеко готов зайти?

— Госпожа Лили, — сказала экономка, та самая женщина с застывшей улыбкой, которую я привыкла видеть как знак порядка, — Его милость оставил новые указания по присмотру за хозяйством. Нам нужно сократить доступ в некоторые комнаты. Это для безопасности. Сами понимаете…

Я улыбнулась так, чтобы улыбка не стала оскалом.

— Конечно. Какие комнаты? — спокойно уточнила.

— Некоторые внутренние кабинеты и — э-э — гостевая. Мы должны обеспечить покой на время отсутствия его милости, — экономка заговорщически понизила голос, и меня почти передёрнуло.

Первые намёки на борьбу я приняла спокойно: люди говорят, люди шепчут. Гораздо хуже то, что начали возникать мелкие неурядицы, которые нельзя списать на случайность. Учебники, которые я аккуратно ставила на стол, вдруг оказывались на полу; записная книга Люми бесследно исчезла, а вместо неё в корзинке лежала какая-то старая тряпка; моё чайное блюдце с треснутым краем одна из кухарок «по ошибке» поставила у собачьей будки — как будто оно всегда было там.

— Простите, — говорила женщина, глядя на меня с самым оскорблённым видом из всех возможных, — я думала, Вы не любите этот рисунок.

Только вот я видела веселье в её взгляде, и в смешках за спиной от остальных слуг. Я знала, что это начало войны. Вроде бы никто не запрещал людям шептаться и перешучиваться, но в их поступках уже читалась цель: выжить того, кто чужой. Сначала мелочи, затем — давление, потом — заявление. Это устойчивая схема, от которой внутри всё вскипало от злости.

Уроки проходили в напряжении. Библиотека, которая несколько дней назад была нашим тихим прибежищем, превратилась в очередную зону боевых действий. Я старалась держать тон ровным, не показывать, что меня задевают чужие слова и поступки. Только вот Люми оставалась ребёнком, а потому не могла скрывать своего настоящего отношения. Малышка видела и слышала всё, понимала по-своему и была раздражена сверх меры.

— Сегодня урок будет о гостеприимстве, — объявила я, пытаясь сделать занятие лёгким. — Что такое гостеприимство?

— Это когда прячешь зубы, чтобы не напугать гостей, — ответила Люми, и в этой её фразе прозвучала детская серьёзность, смешанная с упрямством.

— Можно и так сказать, — улыбнулась я, пытаясь разрядить атмосферу. — Но ещё гостеприимство — это умение принимать друг друга, даже если кто-то пришёл издалека или выглядит иначе.

Одна из горничных — Сольви, которая стояла у дверей, чуть приподняла бровь. На её лице блеснуло нечто злорадное и пакостливое. Может, она услышала ключевую фразу по-своему. После урока ко мне подошла Мари — молодая служанка, с глазами, которые всегда были полны тепла, и красными, после работы в прачечной, руками. Она тихо стала рядом и передала мне крошечную салфетку, испачканную чем-то сладким и, от которой исходило едва заметное тепло.

— Для Люми, — прошептала девушка, смущённо опуская взгляд и теребя юбку платья. — Только что испекла. Не знаю, как у нас с хлебом будет — не хочу, чтоб вы обе голодали на ночь.

Её простота была как проблеск света в этом мрачном месте. Мы переглянулись, и в её взгляде не было ни страха, ни лукавства — только искренняя забота. Весьма удивительная девушка, и я не могла скрывать, что внутри грыз червячок сомнений в её искренности. До сих пор я почти не видела её, а тут она специально приготовила для нас с Люми угощение. Очень подозрительно, надо будет первой попробовать, вдруг там что-то вредное.

— Спасибо, Мари, — сказала я, сжимая её ладонь. — Ты не должна…

— Я делаю то, что считаю правильным, — шепнула служанка и ушла, не спрашивая разрешения.

Дни тянулись. Слухи превращались в маленькие волны, волны в цунами — и вот уже шёпот превратился в командную игру против меня. На кухне внезапно стали готовить «особенный суп при плохой погоде», в котором почему-то оказались ингредиенты, которые я всегда просила не добавлять для детей. В прачечной мои вещи почему-то оказались в отбеливателе; маркером на моей накидке кто-то написал едкую фразу. Все эти вещи были не разрушительными, но делали своё дело — они точили нервы, вытягивали стойкость.

Я пыталась не поддаваться. Каждую мелочь оборачивала шуткой, упрёком в сторону самой себя: «Ну что ты за наставница, не заметила, как платье стало с запиской». Но внутри ощущала нарастающую усталость — не только физическую, но и ту, что от постоянного напряжения. Как будто кто-то медленно потихоньку стягивал шипастую проволоку на сердце.

Иногда я ловила себя на мысли — уйти. Уйти, пока не сломалась под давлением. Меня удерживала мысль о Люми, которая должна была оставаться в этом гадючнике. Лишь из-за этой маленькой светлой малышки я сжимала зубы и сдерживалась от ответных действий. Мне так хотелось ответить злом назло, дать отпор этим бесстыжим нахалам, по ошибке названными людьми.

Мари стала для меня тихой опорой. Неожиданно, но я смогла принять её искренность. Девушка приходила к нам, прячась от остальных слуг, и делилась едой. Не могу сказать, что кухня начала резко обделять меня и Люми едой, но качество заметно упало, и многие блюда были попросту отвратительны на вкус. То соль аж хрустела на зубах, то сахар «внезапно» заканчивался, и сдоба напоминала пресный кусок глины. А Мари приносила то, что покупала у торговцев, которые привозили продукты в поместье.

— Они хотят, чтобы вы сами ушли, — внезапно произнесла Мари. — Чтобы никто не говорил, что они довели вас и всё выглядело чисто.

— Мне некуда уйти, — ответила я честно. — Да и я не собираюсь сбегать из-за шайки идиотов.

— Тогда держитесь, — сказала девушка. — Они рано или поздно устанут, смиряться и, возможно, примут вас.

— Как ты не боишься? — не сдержавшись, спросила я.

— Боюсь, — спокойно ответила Мари. — Просто выбираю, кого бояться сильнее. За вами стоит его милость, так что победа будет на вашей стороне.