Глава 16

Елизавета выжидала, пока Велена уйдет. Сидела в тени старой яблони на простой досточке-скамеечке. Как вдруг подошла соседка Велены, сухонькая, сутулая баба Нюра, иначе в деревне ее и не звали, с пронырливыми мелкими глазками.

– Что это Вы тут, барыня, заскучали? Беда у Вас какая?

– Нет, – холодно ответила Елизавета. – Жду кое-кого, а пока решила присесть в тенечке отдохнуть. Ступай, куда шла.

– Так я к Вам и шла, – баба Нюра улыбнулась почти беззубым ртом. – Тут, видите, дельце-то какое… Пошла я яблочек себе нарвать. Так-то есть не могу, зубов нет уже, да невестка мне натрет их меленько, и пальчики оближешь! Так вот, шла я себе за яблочками, глядь, барыня наша за забором! Ну, Вы то есть. Я уж думала, что обозналась, совсем глаза плохие стали на старость лет! А нет! Но я пока присматривалась, то и услышала кое-что… Слух-то у меня еще о-го-го! Как в молодости!

– К делу, – обрубила Елизавета.

Она встала, поправляя платье, и оказалась гораздо выше сгорбленной старушки. Но уверенности это не прибавило. Елизавета нервно прикусила губу, ругая себя, что завела разговор с Веленой на виду! Огляделась же по сторонам, казалось, что нет никого вокруг! А эта пронырливая старушка, видно, спряталась где-нибудь за углом, чтобы ее не заметили, и давай подслушивать!

– Да Вы не серчайте, не серчайте, барыня, – баба Нюра махнула сухонькой рукой. – Я Вас не выдам, буду молчать, как рыба, о чем Вы с Веленкой-то говорили… Мне бы только это… доброты немного человеческой увидеть на старость лет. Внучки у меня подрастают, уже замуж выдавать пора, а какое у них приданое? Мы люди бедные! Как бы в девках не засиделись из-за этого!

В первую минуту Елизавета даже сказать ничего не смогла. Остолбенела от такой наглости! Никогда не видела, чтобы крепостные себя так вели! Первой мыслью было прогнать, но перед глазами встало лицо Михаила. И так он зол в последнее время… Вдруг и правда дойдет до него, вдруг возьмет и поверит? Елизавета гордо приподняла подбородок. Казалось бы, это баба Нюра вела себя гадко, а она чувствовала испачканной почему-то себя!

– И сколько же нужно этой… человеческой доброты? – буквально проскрежетала Елизавета.

– Да что Вы, что Вы так кипятитесь-то, барыня? – замахала руками баба Нюра. – Мы люди простые, нам много не нужно-то… Во сколько вот Вы сами тайну свою оцените? Стоит она хоть половину тех каменьев, что Вы Велене нашей подбросить хотели?

– Мне нужно подумать над этим вопросом, – процедила Елизавета. – Поразмыслить, как объяснить мужу, где я украшения потеряла. Раз уж их не украли.

– Да Вы подумайте, подумайте, никто ж не торопит! – заулыбалась баба Нюра еще шире, только глаза неприятно сузились. – Только недолго думайте. Сплетни-то, они быстро по деревне расходятся! Еще дойдет до мужа Вашего! А он вряд ли рад будет, что у Вас такие разговоры с Веленой. Нравилась она ему одно время, страх, как нравилась! Да Вы и сами знаете! Как бы не разозлился он, услышав про такое! Ну, что я тут разболталась-то? Не буду Вам мешать, барыня, Вы отдыхайте, отдыхайте, вон, погодка какая хорошая! Отдыхайте и думайте, как Вам лучше поступить!

Настроение у Елизаветы было испорчено, но она не собиралась отступать. Зря, что ли, Велену обхитрила? Вон, умчалась вместе с Данилой перетаскивать ульи. Наверняка нескоро вернется. А если и скоро… Елизавете было плевать на ее волнения, когда она зайдет в дом и не обнаружит там сына. Мало ли, куда девятилетний мальчишка мог побежать играть!

Елизавета постучала в дверь, и та тут же приоткрылась, показалась вихрастая голова Тимошки. Он попятился на пару шагов, опасливо глядя из-под непослушной челки.

– Не бойся, Тимош, – улыбнулась Елизавета. – Что ты? Я же не кусаюсь. И тогда я тебя пугать не хотела. Это так, наши взрослые склоки, ты тут совсем ни при чем.

– Вы хотели меня у мамы забрать, – буркнул Тимошка.

Елизавета невольно улыбнулась, подумав: «Такой маленький и такой храбрый! Ишь, совсем не боится барыне перечить, дерзить! Видно, что в нем кровь Михаила!»

– Я хотела, чтобы ты жил в нашем доме, рядом со своим отцом, – обманчиво мягким, сладким тоном возразила Елизавета. – Он очень тебя любит. Ему тяжело от мысли, что ты столько лет прожил вдали от него. И что продолжаешь и дальше жить практически без отца.

Тимошка понурился. Он посмотрел себе под ноги, поджал босые пальцы, словно прослеживая ими щелочку между досками порога. В дом не звал. Еще одна маленькая дерзость, которую Елизавета с улыбкой отметила про себя.

– Но что мы о грустном? Мама твоя по делам ушла, а я хочу вину загладить! Михаил Алексеевич разрешил мне тебя в город с собой взять, там артисты приехали, всякие сказки интересные показывать будут. Я и маму твою взяла бы с собой, вместе все веселее было бы! Но она очень занята с пасекой, ты же сам понимаешь, мы не можем ее отвлекать. Так что посмотришь со мной на артистов, что скажешь? – Елизавета протянула руку.

Немного поколебавшись, Тимошка вложил в нее свою ладошку.

– А когда у Вас свои дети появятся, Вы меня тоже звать на всякие представления будете? – он заглянул настороженно Елизавете в глаза.

– А как же? Я хочу, чтобы ты с ними не просто подружился, когда наступит время, а станет одной семьей. Это чужие люди друг с другом ссориться из-за чего-то могут, а близким стыдно друг другу козни строить.

– Какие еще козни? – нахмурился Тимошка.

Подбежал один из его котят. Он потерся о ноги мальчика. Тимошка присел и погладил его, отвлекшись от разговора.

– Да то я так, о своем, – отмахнулась Елизавета. – У тебя, к счастью, душа чистая, светлая, хорошо тебя твоя мама воспитала. Не будешь ты с родным братом за наследство грызться, даже если у самого и крошки хлеба в кармане не будет. Главное, чтобы этот брат и правда родным был, а не так, что одно название.

Тимошка, наверно, половину прослушал, но Елизавета предпочла сменить тему разговора.

– А у тебя какая сказка любимая, Тимошка? Может, как раз ее сегодня и покажут? Там такие куклы яркие, надеваются на руки, как перчатки! В итоге артист пальцами шевелит, а у них ручки-ножки двигаются. Вот здорово, да?

Много народа собралось посмотреть на артистов. Привыкшая к театрам Елизавета удивилась, увидев, что эти люди не требуют никакой платы. Так, протягивает один из них забавную шляпу. Кто хочет, тот монетку и бросает. Подходя ближе, Елизавета дала деньги Тимошке.

– Вон, смотри, – наклонившись, она показала пальцем. – Нужно туда бросить. Хочешь сам?

Тимошка неуверенно кивнул. Было видно, что ему редко случалось держать деньги в руках. Он повертел монеты в руках и подошел к артистам, чтобы поспешно бросить в шляпу. После чего Тимошка вернулся к Елизавете, оглядываясь по сторонам, будто боялся потеряться в толпе.

– Нечасто ты в городе бывал раньше? – догадалась Елизавета.

Тимошка угукнул, во все глаза разглядывая людей вокруг, дома, даже вымощенную под ногами площадь. Он-то привык в деревне, что где ни ходишь, везде босыми пятками грязь месишь! А тут, поди, даже возвращаясь домой вечером, ноги не приходилось мыть?

Вокруг толпились, в основном, простые горожане. Но были среди них люди и побогаче. Всем интересно оказалось! Да Елизавета и сама заулыбалась, когда на деревянных подмостках открылись пестрые шторки-занавес и, будто из-под земли, выскочила первая кукла с румяными щеками и веселой улыбкой от уха до уха. Артисты смешно играли голосами: то пискляво звала на помощь царевна, то громыхал грозно богатырь с булавой в тряпичной руке, то шипело чудище лесное.

Тимошка уже через пару минут расслабился, пообвыкся на новом месте и начал хихикать. А к середине представления он весело смеялся, и от этого у Елизаветы теплело на сердце. Простил ее, похоже, мальчик, оттаяло доброе детское сердечко.

Потому-то и хотелось ей поскорее ребеночка родить. Ведь дети, они светлые. Любых родителей любят, к любым тянутся, хоть добрые те, хоть злые, хоть мягкие, хоть строгие.

Елизавете же очень хотелось, чтобы ее кто-то любил вот так, не обращая внимания ни на какие изъяны. Но она видела, что семья ждет от нее образа милой кроткой барышни, которую удобно замуж выдать за жениха побогаче. Хоть и не ломали ее строптивый нрав, но вечно вздыхали и головами качали все. А женихи те… Иногда Елизавета смотрела в зеркало и думала, мол, а если бы она была некрасивой, что тогда? Заговорил бы с ней хоть один из тех кавалеров, которые постоянно вились вокруг нее на балах? Нет, Елизавета решила для себя, что не будет ждать любви, как в сказках, от своего мужа. Большинство дворян ведь по расчету женились. Так что смотрела в лицо реальности. И лелеяла мечту о том, что вот дети, они залечат ту трещину в душе, которая, голодная, все маялась и просила чего-то живого, искреннего, от самого сердца.

– Елизавета Федоровна, Вы, что ли? – вдруг раздался зычный голос за спиной. – Глазам своим не верю! А где же супруг Ваш? Как раз повидаться с ним хотел, по делам обсудить кое-что!

Елизавета повернулась к окликнувшему. На миг глаза у нее округлились, а взгляд стал похож на тот, что бывает у мелкой зверушки, которую застал врасплох человек. Отчаянное желание сбежать обратно в нору, только она далеко, а этот, большой, страшный, здесь, рядом, и не шелохнуться. Елизавета машинально схватила Тимошку за руку, будто уже была готова рвануть прочь, утащив его за собой. Одумалась.

Он же отвлекся от представления и посмотрел на незнакомого мужчину в дорогой одежде. Невысокий, с размашистыми усами, тот и сам выглядел, как одна из тех забавных кукол с добродушными улыбками.

– Здравствуйте, бар… – начал было Тимошка по привычке, но Елизавета украдной его ущипнула за руку.

– Здравствуйте, Петр Васильевич. А мы одни сегодня. Михаил Алексеевич все в делах! Да и матушка его разболелась совсем, ей уход да присмотр нужен. Боится он ее одну надолго оставлять. Вдруг она его к себе позовет в последний раз, а его не будет.

Елизавета со скорбным видом опустила взгляд, надеясь, что сумеет перевести тему на плохое здоровье своей свекрови. Уловка не сработала.

– А кто это с Вами? Мальчишку из крепостных с собой прихватили, чтобы коробки со шляпками да туфельками таскать помогал?

– Сын это наш, Тимофей, – Елизавета поджала губы, сверкнув недовольно глазами.

– Сын?! Да что Вы смеетесь надо мной, Елизавета Федоровна?! – рассмеялся Петр Васильевич. – Я хоть и постарел, да вижу еще хорошо! Одежка-то на мальчонке простецкая!

Тимошка перемялся с ноги на ногу. Ему стало здесь неуютно. Велена всегда учила сына, что врать – это плохо, но злить барыню он не решался. Так что неловко поджимал губы, из-под челки глядя на нового знакомого. Стыдно стало за коротковатые штаны, обтрепанные по краям, за босые ноги и расчесанный комариный укус на лодыжке.

– Так балуем мы его, – Елизавета с улыбкой притянула Тимофея к себе за плечи, как родного, и потрепала по волосам. – Вот и растет капризником! Заявил мне сегодня с утра, что так и поедет! Захотел, видно, из толпы не выделяться, простым мальчишкой притвориться! Игра такая, озорник он у нас!

– Вот уж и правда озорник! Ну, привет передавайте от меня Михаилу Алексеевичу, здоровья его матушке. А ты, Тимофей, слушайся папу с мамой…

– Никакая она мне не мама! – вдруг выкрикнул Тимошка.

Он вывернулся, как юркий зверек, и побежал прочь, сквозь толпу. Елизавета ринулась было за ним, но замешкалась.

– Как это так? Хотя и вправду темните Вы что-то, Елизавета Федоровна… Я-то слыхал, что только недавно свадьба была, а мальцу-то уже лет десять!

– Мачеха я ему, и что? – огрызнулась Елизавета. – Что он мне от этого, чужой? Я мужа люблю, а это его кровь! Вот и растить хочу Тимошку, как родного!

С этими словами она, не прощаясь, подхватила складки пышного платья и поспешила за Тимошкой. Петр Васильевич же, глядя вслед, задумчиво пригладил усы и пробормотал:

– Как родного или родным?