Глава 17

Елизавета нашла Тимошку буквально за углом. Он сидел на скамейке, а вокруг него сновали наглые голуби. Ни в какую не верили, что у него нет никаких вкусностей.

– Ты что это сбегаешь? Что за привычка у тебя от взрослых удирать? – строго спросила Елизавета.

– Простите, барыня, – пробурчал Тимошка, вставая.

Елизавета вздохнула.

– Злишься на меня? Я тебя, значит, в город привезла, артистов показала, хотела сладостей тебе накупить…

Она будто шутила, но в голосе все равно слышалась звенящая обиженная нотка.

– Но все равно ты что-то против мамы моей замышляешь! Ненавидишь ты ее страшно! По глазам видно! – Тимошка вскинул горящий взгляд. – Не дам я тебе ее обидеть! И жить к тебе не пойду, я один у мамы на целом свете!

– Ты прав, Тимошка, – Елизавета со вздохом присела на скамейку и похлопала ладонью возле себя. – Как смотрю я на твою маму, так от злости все внутри клокочет. Она же наверняка тебе сказки рассказывала всякие, где злые колдуньи из зависти губили красивых царевн и добрых молодцев?

Тимошка сел на краешек скамейки, подальше, и настороженно кивнул.

– Вот и я твоей маме завидую. Вроде посмотришь на нее, так пожалеть можно! Крепостная, ни свободы, ни денег, ни родни, кроме тебя, нет, кости ей все моют… А счастливая она.

– Ну, не знаю… – неуверенно протянул Тимошка.

– Счастливая, счастливая, – покивала Елизавета, мол, даже не сомневайся. – Даже если этого и не понимает. Ее любят. Ты любишь как сын. Муж мой глаз с нее не сводит. Да даже этот крепостной, Данила, как увидит ее, так все, ничего вокруг не замечает… А я? Вот пропади я со свету, кто заметит? Родня вся моя далеко, здесь ни друзей, ни подруг толком. А Михаил Алексеевич только вздохнет с облегчением, что можно теперь, не скрываясь, роман с твоей мамой крутить! Эх, ладно, что мы об этом? Пойдем лучше обратно на площадь! Там леденцы всякие продают, сахарные, вкусные! В виде разных фигурок! Зверей там, птиц… Ты вот каких зверушек любишь? Такую и возьмем!

– А можно и для мамы взять? – попросил Тимошка, на миг несмело зажмурившись. – Она вся в работе, занята, а тут мы ей подарим, она обрадуется!

Елизавета усмехнулась. Ох, не зря у Тимошки была та самая упрямая линия губ, что и у его отца. Прямо сказала, что на дух не переносит Велену, а этот мальчишка что? Все опять за свое! Обожал он Велену, свою маму, сразу видно было.

«А я для него так, тетка чужая, – уныло подумала Елизавета. – Барыня, как он сказал. Место пустое. Для него и для всех здесь».

От этого ощущения одиночества стало так тошно, что она на миг закрыла глаза, глубоко вдыхая, будто пережидая дурноту. После чего улыбнулась, хоть и через силу.

– Да, конечно, бери, сколько хочешь. Можешь даже для друзей каких-нибудь своих деревенских.

Тимошка побежал на площадь, к прилавку с леденцами. Елизавета направилась за ним. Шла чуть позади, не спешила, думала о своем. В итоге, когда подошла, оказалось, что Тимошка уже все выбрал, осталось только заплатить. Он с сияющей улыбкой протянул Елизавете большой оранжевый леденец в форме зайца на палочке.

– Это тебе! Чтобы и у тебя подарок был и ты не грустила!

– Спасибо тебе, Тимош.

Елизавета улыбнулась. Даже не из-за леденца. А потому что этот мальчик наконец-то говорил: «Ты». И не смотрел, как сквозь ледышку, насквозь, будто она хоть и барыня, а все-таки никто здесь.

Засобирались домой, поехали. Елизавета собиралась сначала завезти Тимошку домой, чтобы Михаил не узнал, что они ездили без Велены. Как вдруг едва не под колеса экипажа на дорогу выскочил один из слуг, встрепанный и запыхавшийся.

– Беда, беда, барыня! Скорее домой!

Примчались домой так быстро, как смогли. Елизавета оперлась на руку слуги, спускаясь с подножки, и повертела головой. Михаила не было. Еще бы! Будь тут Велена, сразу выбежал бы? Как миленький! Стиснул бы в объятьях, приник лицом к ее рыжим волосам, рассказал бы о своем горе… А что Елизавета? Постылая, не нужная ему Елизавета, забытая тем же днем, как он снова увидел эту плутовку деревенскую!

– Елизавета Федоровна! – раздался голос Руфь.

Она подбежала ближе, придерживая юбку, чтобы не споткнуться.

– Я уже все знаю, – досадливо махнула рукой Елизавета. – Где он? В комнате матери?

– Да, да, – закивала Руфь.

Елизавета отошла немного в сторону и оглянулась. С Тимошкой пока говорил кто-то из слуг. Значит, не услышит ребенок.

– Ты мне лучше скажи, Руфа, как дела у нас? Как поручение мое выполняешь? Не забыла ли? – холодно процедила Елизавета, понизив голос.

Руфь от удивления застыла столбом. Она хлопнула ресницами, а потом подалась вперед, уходя на шепот:

– Не успела я еще ничего, барыня… Да и как теперь? Михаил Алексеевич теперь горевать-то будет.

– Горевать, – хмыкнула Елизавета. – А ты и утешь его. А если удастся окрутить его, то доложишь мне слово в слово. Хочу проучить его. Чтобы знал, как к крепостным девушкам бегать… Уж думаю, когда ему во второй раз сердце разобьют, выводы он сделает!

– Во второй раз? Я? – Руфь приложила ладонь к груди, бледнея. – Так он же со свету меня сживет, я же в его полной власти. Ой, чувствую, наплачусь я еще из-за Вашего поручения…

– А будешь мне перечить, наплачешься еще раньше, – жестко отрезала Елизавета. – Я себе мужа хочу верного. А если гулящий попался, так я его, как коня норовистого, обуздаю… Ладно. Пойду к нему. А ты пригляди за Тимошкой. Пусть ему комнату выделят покамест.

– Так ему же велено в деревню вернуться… – пробормотала Руфь, а потом ее глаза блеснули лукаво, как болотная топь под лучиком солнца. – Или Вы задумали что-то?

– Михаилу Алексеевичу сейчас будет не до полюбовницы своей, чтобы ей угождать! – прошипела Елизавета змеей. – А там и мальчик обвыкнется, и супруг мой перебесится, и никто идти на поводу у этой Велены не будет.

Руфь кивнула с довольной улыбкой и пошла к Тимошке. Он в первый момент слегка шарахнулся, помня историю с болотами. Но Елизавета строго-настрого сказала своей служанке больше никому ни слова не говорить о том коварном умысле. Пусть все думают, что Руфь заблудилась случайно. Меньше шума будет. Лучше ей казаться всем простушкой-глупышкой, прятать глаза хитрющие. Тогда и Михаил ей проще поверит.

«А уж тогда, мой дорогой супруг, ты у меня попляшешь, – зло подумала Елизавета. – Руфа – змея верткая. Так окрутит, что мигом свою Веленку деревенскую забудешь. Все равно она уже не первой свежести будет. А уж когда Руфь тебе от ворот поворот даст, то сделает это так унизительно, чтобы ты навсегда дорогу к крепостным вертихвосткам забыл, боясь, что позор этот повторится!»

Платье на Елизавете было красное, как солнышко на закате, как цветы летние. Такие же розы стояли в хрустальной вазе на тумбочке у кровати. Два ярких пятна в комнате. А все остальное казалось выцветшим, серым да белым, как облезшие стены старых домов. Может, солнце залезло за тучу? А может, всему виной была мертвенная бледность лежащей на постели женщины? Елизавета в первую секунду даже не признала в покойнице свою свекровь. Та будто постарела на десяток лет с последним вздохом.

Михаил сидел на стуле, как на допросе. Спина ровная-ровная, тело напряженное, кулаки сжаты, будто страшно вздохнуть как-то не так. Лицо побледнело, заострилось, взгляд в пустоту выглядел жутковато. Елизавета даже замешкалась, не понимая, заметил ли Михаил, что она вошла.

– Что ж, хотя бы она недолго мучилась, Михаил Алексеевич.

Михаил дернулся. Он повернул голову, и губы поджались. Только не горестно, а будто жук на рукав свалился.

– А Вам и не жаль вовсе? – процедил Михаил.

Он подошел к Елизавете. Одно его дыхание рядом давило. Вот только она, ха, давно научилась сносить подобные вещи. Так что лишь распрямила посильнее плечи. Подбородок сделать чуть вверх, глаза – в прищур, губы – в учтивую улыбку самыми краешками. Насмешливая любезность – эту маску Елизавета умела носить столько, сколько себя помнила.

– Ее? Простите, – она нарочито вежливо качнула головой. – Не успели мы толком сблизиться с ней. Времени не хватило. Не судьба, видно.

Елизавета повела плечами. Рука взлетела к лицу – попытка изобразить удрученный жест. Но Михаил жестко перехватил тонкое запястье.

– Не ее. Меня. Я же муж Ваш, как-никак, и я скорблю. А Вы…

– А что я? В городе гуляла и радовалась жизни? – Елизавета отдернула руку. – Так я не знала ни о чем.

– Вы будто пытаетесь не улыбаться, – прошипел Михаил. – Хотя ненавидеть ее Вам было не за что.

«Зато есть, за что ненавидеть тебя, Михаил! – внутри Елизаветы и правда клокотало засмеяться, безумно и зло захохотать. – И мне нравится видеть тебя таким! Когда ты хотя бы не наслаждаешься жизнью! Хотя бы не сияешь глазами, глядя вслед этой деревенщине! Лучше рыдай, лучше корчись от боли, Михаил, только нечего при мне парить от любви к другой!»

Михаил покачал головой, будто пытаясь сбросить наваждение.

– Где мой сын? Уже в деревне? Я пошлю за ним, пусть простится с бабушкой…

– Еще не успела его отправить домой. Он здесь.

– Только он? А как же Велена? – нахмурился Михаил. – Я же велел…

Елизавета сделала выпад вперед, как атакующая змея.

– А Вы и над телом матери о своей зазнобе думаете?

Михаил вскинул руку. В первую секунду Елизавета инстинктивно сжалась, но потом посмотрела на него испепеляюще. И вместо того, чтобы замахнуться в ударе, он стукнул со всей силы по столбику кровати.

– Хватит с меня Ваших выходок, Елизавета Федоровна. Ступайте к себе. Мне не до Вас, право слово.

Сказал он это до того холодным, ледяным тоном, что она отшатнулась. У нее в глазах сверкнула такая обида, какой, наверно, и за ударом не последовало бы. Елизавета степенно кивнула. И только когда скрылась за дверью, она едва слышно выдохнула:

– Как бы тебе, сердце мое, не пожалеть о своей нелюбви ко мне.