Глава 18

По дороге на старую пасеку и обратно в деревню Данила угрюмо молчал. В сочетании с огромным ульем это смотрелось так, будто все дело в нем. Хотя на красивом мужественном лице не было ни капли усталости. Разве что угрюмая молчаливая задумчивость.

– Тяжело тебе? – заботливо заволновалась я. – Может, мне лучше было бы телегу у кого-то попросить? Ты загрузил бы, а у тетки Глафиры уже разобрались бы!

– Кто тебе даст телегу? – Данила со вздохом покачал головой. – Только гадостей наговорят, не то ты не знаешь. Не тяжело мне, Велена. По крайней мере, работать и спину гнуть. Мне хороший труд только в радость.

– А что тяжело? – прошелестела я, сама боясь ответа.

Мы уже оказались возле дома тетки Глафиры. Данила сгрузил улей пока что на землю и облокотился на плетень, по которому карабкались яркие вьющиеся цветы.

– Тяжело, что между нами барин стоит. Уезжал бы он в столицу обратно со своей супругой! Все она вздыхает, что тут нудится без балов и света.

– Тише, – я мягко приложила ладонь к груди Данилы. – Не нужно об этом. Михаил Алексеевич – это не тот человек, что пересуды стерпит.

– Может, завтра и думать мне плохо о нем запретишь? – грустно улыбнулся он. – Нет, Велена. Можно посадить птицу в клетке, но даже там она будет пытаться взлететь.

Данила задрал голову к небу. Там как раз летела птичья пара, и над землей разносилась их радостная трель. Это показалось бы мне романтичным моментом, если бы как раз в этот момент из-за дома не вынырнула Глафира. Она навалилась своими пышными телесами на калитку, лузгая семечку и скрещивая руки перед собой.

– Воркуешь, Велена? Нового полюбовника себе присматриваешь? О, он тебе уже ульи таскать помогает! Окрутила так окрутила!

У меня вспыхнули щеки. Данила отряхнул ладони, подходя к калитке вплотную. Глафира аж попятилась немножко. Ой, что ж будет?! Только бы окончательно с родней не разругаться! Мне еще помощь Макара нужна! Пусть и платная. Это на Земле, да желательно в крупном городе, легко можно найти мастера на все руки. А здесь поди сыщи того, кто нормально сделает!

– А может, не полюбовника, а жениха? – Данила поправил закатанные рукава рубахи, демонстрируя загорелые мускулистые руки. – Может, замуж ее позвать хочу? Я ваших злых языков не боюсь! Только Велена пока не соглашается, не знаю, что и делать с ней!

Он широко улыбнулся, а Глафира махнула рукой.

– Врешь ты все! Пошли, заноси во двор! Муж в поле сейчас, а вечером займется. Да мне и самой идти нужно, сейчас только молока для него захвачу с хлебом. А вы тут сами как-то.

Данила занес улей во двор. Лохматый пес тут же выскочил из будки и заливисто залаял, аж подпрыгивая на месте. Видно, чтобы выглядеть более грозным.

– А ну, тихо! – прикрикнула на него Глафира.

Взяв глиняный кувшин и завернутый в платочек хлеб, она ушла. Мы же продолжили переносить ульи. Несколько раз пришлось сходить туда и обратно. Только разговор уже не клеился. Все из головы не выходили слова Данилы. Это же теперь слухи по всей деревне разойдутся! У Глафиры язык-помело, к вечеру все знать будут! А значит, и Михаил… От мысли об этом у меня мурашки пробежали по коже.

В деревне был еще один человек, который меня не презирал. Тот самый дед Ефим, который тогда вытащил меня из воды. Он по-прежнему работал в поле наравне что со своими сыновьями, что с внуками. Поэтому я не ожидала увидеть его, когда шла домой, только-только отвязавшись от порывов Данилы меня проводить. Видно было по его глазам, чем это кончилось бы! Сладкими поцелуями, речами от самого сердца… А я ведь тоже не железная! Больно мне, если постояно отталкивать того, кто на самом деле нравится.

– Здравствуйте! Что-то Вы рано сегодня!

По привычке я иногда еще выкала людям старше себя. Хотя здесь, в деревне, друг к другу обращались на ты, мол, все люди простые. Так что Ефим удивленно повертел головой, подслеповато щурясь.

– Так один я, никого тут, кроме нас с тобой… – растерянно пробормотал он. – А у меня спину прихватило, совсем беда! Если сейчас не разотру, завтра совсем не поднимусь! Мне невестка мазь какую-то делает, все как рукой снимает… Ты это, Велен, подожди, я с тобой поговорить хотел. Говорят, ты пчел надумала разводить на старой пасеке?

Я осторожно кивнула и подошла ближе.

– Есть у меня родственник дальний, Федором звать. Он далековато отсюда живет. Каждую неделю в город на рынок ездит. Так вот, он там свой мед продает. Может, поговорить тебе с ним? Ума-разума поднабраться. Откуда же тебе знать, как это делается все?

– Да я знаю… Рассказывали мне, – уклончиво ответила я. – Мне бы пчел где-то раздобыть, дед Ефим!

Мимо меня, как нарочно, гудя пароходом, пролетел большой шмель. Я проводила его тоскливым взглядом. Было бы все так просто – давно сачком наловила бы! А так нужно же где-то взять хотя бы первое пчелиное семейство, чтобы заселить в улей. С чего-то начать!

– Так у него и спроси. Может, и продаст тебе, – пожал плечами Ефим. – Я расскажу тебе, как его найти.

– Ой, спасибо большое! – обрадовалась я. – Это мне очень поможет! А может, чаю малинового? У меня варенье есть! Да печенье недавно пекла, вкусное!

Ефим засомневался, перемявшись с ноги на ногу.

– Да я это… В другой раз, Веленка! – отмахнулся он сухощавой рукой.

– Из-за спины? – поморщилась я сочувственно. – Мне жаль, не подумала!

– Да что спина? – вздохнул Ефим. – Жена меня сгрызет, если узнает, что я к тебе в дом заходил. Сама знаешь, какой вертихвосткой тебя в деревне считают! А она все твердит, что седина в бороду, бес в ребро, мол, глаз да глаз за мной нужен. В голове – во! – он выразительно постучал кулаком по своей седине. – Что с нее взять?

Я рассмеялась. И забавно стало, и обидно! До чего же сплетни меня запачкали? Век не отмоешься… Я со вздохом покачала головой, но натянуто улыбнулась. Не захотела показывать Ефиму, что расстроилась. Все-таки помог мне советом добрым!

– Тогда я сейчас так печенья вынесу и варенья! Угоститесь с женой! – дружелюбно сказала я. – А мне расскажите, пожалуйста, побольше об этом Федоре, у кого пасека. Может, и правда я смогу у него пчел прикупить для своих ульев. Думаю, через несколько дней они уже будут готовы к тому, чтобы их заселять! Не хочу время попусту терять!

***

– Что-то Вы загрустили, барыня, – заметила Руфь.

Хотя как-то это не вязалось с тем, как Елизавета перебирала жемчуга и золото, сидя у зеркала. И заодно поглядывала, хорошо ли Руфь завивает ей локоны раскаленными щипцами.

– Так горе же в доме, – Елизавета усмехнулась через отражение по-змеиному коварно. – Как мне веселиться, если сегодня моя свекровь умерла?

Руфь хихикнула. Знала она многих деревенских девушек, которые от такого известия в пляс пустились бы! Кому не охота быть в доме главной хозяюшкой?

– Да все-таки не из-за этого Вы печалитесь, – заметила Руфь, посерьезнев.

– Михаил Алексеевич… – Елизавета запнулась, а потом и вовсе махнула рукой. – Сделай мне прическу посвободнее. Чтобы почти распущенными волосы были. Так, чуть-чуть сколоты.

– Хорошо, – Руфь осторожно отложила щипцы и взялась за тоненькие шпильки, почти незаметные в пышных локонах. – Только ли из-за мужа тоскуете?

– Да нет, – дернула плечом Елизавета, плотнее запахивая шелковый длинный халат, будто ей стало зябко. – Сложно мне здесь, в глуши. Не то скучно, не то… сама не знаю. Я как будто звездой горела там, в столице, а здесь все облаками затянуто. Сижу целыми днями, только крепостных и вижу. А о чем мне с деревенскими говорить? Как они навозом огороды удобряют? Ты – это, конечно, хоть небольшая отрада, но мне другого хочется.

– Балов и танцев, и чтобы кавалеры слова красивые говорили, – хихикнула снова Руфь, и щеки тронул легкий румянец.

– Да хоть бы один! – рассмеялась Елизавета. – Муж мой, как раньше! Не то, как сюда приехали, так он меня будто на полку поставил, как статуэтку красивую, и позабыл! Еще и старуха эта…

Она помрачнела и тряхнула головой. Да так неожиданно, что Руфь едва не уколола ее шпилькой.

– Что за старуха?

– Баба Нюра в деревне. Разговор мой подслушала с Веленой. Много я там всякого наговорила… о чем никому знать не стоит. А эта баба Нюра возьми и потребуй отплатить ей за молчание. Иначе грозится к Михаилу Алексеевичу заявиться и все рассказать.

– И много требует?

– Да не в этом дело, – вздохнула Елизавета. – Только денег у меня на руках нет. Михаил Алексеевич не скуп, конечно. Но если я скажу ему, что сережки прикупить хочу, а вернусь без сережек… Сама понимаешь. Так же, как и украшения. Продам – он заметит, что пропали. Расспрашивать начнет.

Руфь положила ладонь на плечо Елизаветы, встретившись с ней взглядами в отражении. Показалось, что зеленые глаза в свете свечей засветились. Хищно, опасно, коварно. Как это миловидное, круглощекое лицо преображалось в полумраке? У Елизаветы даже у самой коротко мурашки пробежали по спине, когда Руфь улыбнулась. Кротко и мило, но все ведь знают, что водится в тихом омуте.

– Не переживайте ни о чем, Елизавета Федоровна. Все разрешится. А пока… позвать Данилу?

– Сперва помоги мне одеться, – Елизавета встала с довольной коварной улыбкой, в глазах сверкало предвкушение мести. – Сегодня я должна быть на высоте.

***

Данила остановился у двери, закрыв ее за собой. Стоял так, будто в любой момент мог дать деру, как спугнутый заяц. Зверушка лесная, глаза диковатые, взгляд настороженный, тело напряженное… Елизавета невольно залюбовалась тем, какие у Данилы сильные руки. Рукава рубашки так и остались подкатанными, шнуровка на воротнике – чуть расслабленной. Данила опомнился, будто взгляд на загорелые ключицы обжег. Загрубевшие пальцы торопливо и неуклюже задергали непослушный шнурок.

Елизавета подплыла ближе в своем чуть шелестящем, поблескивающем пышном черном платье. Траур? О нет. Не с таким открытым верхом, не с такой роскошной вышивкой на талии.

– Оставь, – Елизавета накрыла его руки своими. – Что боишься меня так? Догадываешься же, зачем позвала.

– Догадываюсь, – мрачно ответил Данила. – Нехорошее Вы задумали, барыня. Остыли бы лучше. Чтоб дров сгоряча не наломать. Не то сделанного не воротишь, а Вам с мужем еще жить и жить…

Елизавета замахнулась было пощечиной. Учить ее вздумал?! Но на последних сантиметрах изящная ладонь остановилась. Данила успел инстинктивно вздрогнуть, зажмуриться, но потом выпрямился, гордо глядя в глаза. Мол, бей, на здоровье, больше все равно ничего мне сделать не можешь! Елизавета не смогла и ударить. Погладила по щеке, тронутой колючей щетиной, как тенью, хотя волосы у Данилы были светлые.

– Красивый ты, – промурлыкала Елизавета. – Ты же и сам понимаешь, зачем я тебя при себе оставила. Чтобы всегда под рукой был.

– Как игрушка или конь для прогулки, – фыркнул Данила.

Елизавета не выдержала. Она перехватила его за подбородок. Данила поджал губы. Видно, только крепче стало сравнение с конем на продаже, которому в зубы собрались заглянуть.

– Что за гордость? – процедила Елизавета. – Откуда такой гонор у крепостного? Не боишься впасть в немилость?

Данила высвободился одним рывком головой. Отошел в сторону. Колыхнулись огоньки свечей, заплясали на стенах тени. Кулаки Данилы сжались еще крепче. Казалось, вот-вот кожа на костяшках, натянутая до предела, растрескается от напряжения.

– Мне не нужна ни Ваша любовь, ни Ваша милость, – Данила обернулся, и Елизавету обжег его злой прищур. – Любая работа тяжелая лучше, чем быть собачкой на мягкой подушечке, забавой барской. Не по мне это. Лучше бы другого Вы присмотрели, барыня. Может, он и полюбил бы Вас. По-настоящему.

Данила покачал головой, в глазах было мягкое сочувствие, как к птице больной, которая ничего не понимает и все пытается взлететь. Елизавета подбежала к нему. Она отчаянно посмотрела ему в лицо, то кладя руки на широкие плечи, то поглаживая каменную крепкую грудь.

– А мне не нужно другого! Ты мне нравишься, увлеклась я тобой! Пусть еще не люблю тебя настолько сильно, чтобы всем сердцем, но еще могу полюбить, влюбиться, вскружить самой себе голову…

Данила перехватил ладони Елизаветы. Она смотрела на него надрывно, едва не дрожала. Казалось, что если и он ее ответвергнет, то все, рассудок помутится в ту же секунду. Данила подался вперед, навстречу блестящим светлым глазам. Почти коснулся своими губ ее, прикушенных было, разалевшихся. Защекотал их шепотом, качая головой:

– В омут с головой… Зачем?

Елизавета обхватила лицо Данилы ладонями, глядя в глаза. Так близко, так искренне. Она шептала срывающимся голосом, и длинные черные ресницы влажнели, слипались в блестящие клинышки.

– Потому что в закрытую дверь бьюсь. Бабочкой о стекло. Пока крылья не сломаю. Не полюбит он меня никогда.

Данила погладил Елизавету по волосам. Локоны завила, готовилась… Она подалась к нему навстречу, их губы едва-едва коснулись друг друга. А он в ту же секунду сжал Елизавету в объятья, склоняя ее голову к себе на плечо, шепча прямо в ухо ей, задрожавшей, всхлипнувшей:

– И я не полюблю.