Глава 14. Рассвет

Ещё с полудрёмы в голове витало убеждение: мне будет паршиво.

Я не умею пить, тем более, не умею трезветь, и совершенно не умею сражаться с внутренней тьмой, возжелавшей устроить резню.

Голове полагалось раскалываться либо от первого, либо от второго, либо хотя бы от третьего.

Тёплый мохнатый бок прижался к моему.

— Мряв? — поинтересовался котяра.

Я, не глядя, положила ладонь на его загривок: да, Рок, я в порядке.

— А меня погладить? — завистливо протянул кто-то с другой стороны.

Нет, это уже решительно требовало открытых глаз.

Открытые глаза позволили лицезреть перекинутую через мою талию руку, её обладателя, вытянувшегося рядом в одних лишь дурацких коротеньких штанишках, и его самодовольную ухмылку.

Я почесала демона за ухом.

— Выкуси, мохнатый! — покосился он на Веньку с видом победителя. Кот в ответ перелез ко мне на живот, немного помесил тесто, выпуская когти, и свернулся пухлым крендельком.

— Мыр!

— У, кошатина! Поклянчишь у меня ещё колбасы!

— Ты же всё равно бы его не угостил, — я попыталась приподняться на локтях, устраиваясь поудобнее, но и кот и демон недовольно запыхтели, прижимаясь сильнее.

— Раньше я его не угощал из жадности, а теперь из мстительности!

— Мяу! — сощурился Вениамин. По всему видать, делиться с Роком мышами он тоже отныне не собирался.

Я и дёрнуться не успела, когда мужчина осторожно убрал волосы с моей щеки и якобы случайно провёл пальцев вдоль шеи. Последний раз такие игры закончились плохо. Что же изменилось? Взгляд? Осторожность, с которой двигались его руки? Или что-то ещё?

— Ты как, солнышко?

Оу… «Солнышко»? С чего бы?

Намекая, что в кровати становится тесновато, я поёрзала по простыне. Ха! Демоны никогда не страдали от излишней тактичности!

— Я… нормально, — вот уж странно, но и правда нормально. Ни тяжёлой головы, ни льющейся по жилам горячей голодной тьмы. Я закончила неуверенно, — солнышко…

— Хах, какое я тебе солнышко, рыжуля? Это ты у нас золотистая, как рассвет. Я, скорее, как чёрное небо.

— И как же тогда мне тебя звать?

— М-м-м… Мой повелитель?

Я пнула повелителя, скидывая на пол.

— Ладно, с повелителем перегнул, — признал демон, выпутываясь из одеяла. — Как насчёт «мой страстный любовник»?

Я ещё и подушкой сверху припечатала:

— Ты не мой. И уж точно не любовник.

— Рыжуля, ты не представляешь, как быстро это можно исправить!

Я вручила Року кота. Пусть с ним исправляет. Ехидное замечание про скорость, ладно уж, не озвучила. А то и правда бросится переубеждать.

Венька мстительно чихнул, забрызгав демону всё лицо.

— Фу! Проклятая животина! Пошёл прочь отсюда!

Рыжий попытался ещё и ботинок демона пометить напоследок, но был с позором отправлен в бреющий полёт. Настроение, с которым кот удалился, не предвещало противнику ничего хорошего: нет худших врагов, чем разочаровавшиеся друзья! Что уж и говорить о разочарованных котах…

— Зря Веню обидел. Будешь теперь его шерсть со всей одежды отчищать.

— Это ещё кто кого! — фыркнул Рок, но, на всякий случай, эффектную куртку со стула прибрал и сунул в шкаф, а дурацкие коротенькие штанишки поспешил сменить на привычные кожаные. Знала бы, что можно так просто заставить его убирать вещи на место, а не раскидывать по комнате, давно бы пригрозила котом. И вот ни малейшего сомнения в личности победителя этой схватки! Но, на всякий случай, я тактично промолчала.

По какой-то совершенно непонятной причине фамильяр смущённо закашлялся и вышел из комнаты, когда я принялась одеваться. Только буркнул, что мне бы сегодня лучше отлежаться.

— Если я полежу ещё немного, то отлежу себе всю…

— Что-что? — заинтересованно притормозил он.

— Бок. Бсю бок. Правую и левую.

Он хмыкнул и закрыл за собой дверь.

Чему следовало удивиться, так это происходящему на кухне: мама с мечтательным и задумчивым видом протирала тряпочкой скалку и ворковала с демоном. С моим, попрошу заметить, демоном, пока ещё не сданном в аренду!

— Ну что вы, кири Брид! Лучше ваших лепёшек просто не существует! — Рок откинулся на стуле, придерживая на коленях полную миску горячего угощения и, дуя на пальцы, заставлял гору выпечки стремительно уменьшался.

— Ох, скажешь тоже! — мама раскраснелась от жара сковородок. А может и ещё от чего. — Вот моя покойная бабка, вот та умела! Жирные такие пекла! В стену кинешь, — они не отлипнут, какие жирные!

— Что-то мне подсказывает, что вы не понаслышке об этом знаете.

Женщина рассмеялась, отмахнулась пухлой ручкой и… добавила ещё партию лепёшек в тарелку.

— Случалось. Ох и драли мне за это уши! Стену в кухне потом от пятен так и не отмыли! Ты кушай, кушай! А то тощий какой-то.

— Не тощий, а стройный! — демон поднял вверх палец с нанизанной на него лепёшкой и тут же откусил добрую половину. — Хотя с вашими завтраками штаны и правда того… тесноваты стали, — смущённо признался он.

— Прибедняешься! Вот мне и правда пора за собой следить, — мама демонстративно сжала складочку на животе.

— Что вы, Брид! Столь прекрасная женщина не имеет права уменьшать своё количество!

Я шумно плюхнулась на нижнюю ступеньку.

— Кири, живая?

— Милая, ты в порядке?

Я разве успела удариться головой? Да так сильно?

— Не уверена, — слабо проговорила я.

Пока мама вытирала от муки руки, демон подскочил и помог подняться. Усадил за стол, налил свежего чаю и, хоть и с видимым усилием, отложил две лепёшки в отдельную тарелку, придвинул ко мне. Подумав, добавил ещё одну.

Так, кто из нас умирает? Или я уже умерла и попала в лучший мир?

— И давно вы подружились?

Женщина и демон таинственно переглянулись и хором заявили:

— А мы и не ссорились!

Так, кажется, мне и правда не мешало бы ещё немного отдохнуть…

После завтрака Рок и вовсе бросился обниматься к маме:

— Позвольте облобызать вашу ручку, — и, подмигнув, закончил: — Вашу крепкую, сильную ручку!

Едва дождавшись, пока, снабдив перекусом, хозяйка выпроводит «деточек» за порог, я заявила:

— Всё с вами понятно! «Крепкую, сильную ручку»? Она тебе тумаков надавала, да?

— Тумаков, ага, — с готовностью согласился насторожившийся Рок. — Надавала, точно. Та-а-а-аких тумаков, что забыть попросту невозможно! Боевая женщина твоя мать. Боевая женщина с боевой скалкой. Интересно, ты через двадцать лет станешь такой же? — сказал и как-то сразу погрустнел, а закончил совсем уж печально, — хотел бы я это увидеть…

Я ткнула демона в плечо:

— Да что с тобой такое сегодня?

— Сегодня? То есть, в другие дни я тебя полностью устраиваю? — он коварно обхватил меня за плечи, прижал к себе и повёл рукой вдоль горизонта, заставленного многочисленными домиками, столбиками и заборами. — Сегодня я романтик, кири. Иногда на меня находит. Идём.

— Куда?! — я уперлась каблуками в землю, но только пропахала по дорожке две аккуратные борозды. — Лавка в другой стороне!

— У тебя выходной, — легкомысленно отмахнулся тёмный, не заметив сопротивления. — Идём встречать рассвет.

— Поздновато для рассвета.

Я козырьком приложила ладонь ко лбу, оценивая уверенно облизывающие крыши солнечные лучи.

— Но мы же его ещё не встретили! — хитро сверкнул он фиолетовыми, как листья дерева мёртвых, глазами.

И в самом деле, кому станет хуже от одного выходного? Лавка травницы, мгновенно переквалифицировавшаяся в ведьминскую, принесла за эти три с половиной недели годовой доход. Да и мама сегодня явно в благостном настроении, а такой редкостью надо пользоваться.

Он привёл меня к городской стене. Приложив палец к губам, склонился у неприметных колючих зарослей, поморщившись, развёл в стороны острые листья и кивнул на внушительный лаз в стене.

— Если поймают, нам влетит, — сообщила я, когда уже пролезла и оказалась с той стороны каменной кладки.

— Ещё как влетит! — подтвердил нарушитель, присоединяясь. — Но что они сделают ведьме и демону?

Дважды стукнувшись рогами и на третий раз удачно пригнув голову, он поднялся по узеньким крутым ступенькам, подтягивая спутницу за руку, когда та старательно пыталась навернуться вниз.

Странно. Я прожила в Ниволи два десятка лет, а никогда не видела город отсюда. Это ведь действительно красиво.

Ветер растрепал волосы, так и не собранные с утра в косу, я потеряла равновесие и покачнулась, чтобы оказаться в объятиях фамильяра.

— Пора бы уже начать носить более удобную обувь, — кивнул он на мои каблучки. Пора бы. Но так же красивее, рогатая твоя башка!

Город, походящий на муравейник с одной стороны стены, с другой вдруг приобретал спокойное величие. Нет, здесь всё так же, хоть и пореже, стояли домики, так же потихоньку просыпались и выглядывали из дворов их жители. Но от суматохи, тесноты, затхлости не осталось и следа. Соседи здоровались друг с другом, но не норовили заглянуть через забор в поисках сплетен, улыбались искренне, смеялись громко, словно не боялись, что смех столкнётся с каменной стеной-оградой, так похожей на кладбищенскую. Нет, смех за городом летит в самое поле, перекатывается по невысоким пока травам, шумно плюхается в лужу, разбрызгивает ледяную поутру воду и мчится к самому горизонту, чтобы пощекотать макушки деревьев и исчезнуть за облаками.

Наверное, это всё восторг забравшегося повыше муравья. Но сейчас больше всего на свете хотелось верить, что за границей города есть другая жизнь, полная радости. И нет там ни любопытных тёток, ни лживых мужчин, ни договоров, которые нельзя нарушить.

Только свобода и твёрдая сильная рука рядом.

Луна и солнце прятались за башней, заставляя её отбрасывать огромную зубастую тень. Они неспешно, об руку, шествовали по небу. Пока их не разглядеть, но совсем скоро сплетённые в косу лучи — золотые и серебряные — разрежут пополам накрывшую нас черноту.

— Вот видишь, — Рок запрыгнул на выступ в стене, ловко крутанулся на мысках, и указал на самый шпиль, — встретить рассвет можно в любое время. Главное, правильно найти место.

«И найти того, с кем его хотелось бы встретить», — подумала я, но вслух, конечно же, не сказала. Засмеёт.

— Тебе никогда не казалось странным, что солнце и луна светят днём?

Я опешила.

— С чего бы? Лунная жрица вместе с мужем осматривает владения. Так всегда было и всегда будет.

Рок сощурился на зазолотившиеся оскал башни:

— И это справедливо? Целых два светила для дня и ни одного для ночи. Разве тьма не заслуживает света?

Он как будто хотел спросить что-то другое. Не про тьму, которая, конечно, страшна и могуча, но всё-таки безумно далека. Как будто он хотел спросить про что-то куда более близкое. Про себя, например.

Дочери Лунной жрицы не умеют лгать. Наверное, именно поэтому из меня вышла самая паршивая ученица обители.

Кто разбил цветочный горшок?

Это Триста. Она всего лишь тянулась к окну, чтобы выпустить застрявшую в комнате пчелу. Но Триста не признается, потому что трусиха. И лгунья ещё, наверное…

Кто изрисовал мелом пол перед алтарём?

И это Триста. Ей вдруг показалось, что статуе Лунной жрицы, такой высокой, величественной, сильной, невероятно тоскливо в одиночестве. Но ора решила, что мои художества интерьер храма не улучшили.

Кто порвал белоснежное одеяние дочери жрицы и вывесил его из окна наподобие флага?

Конечно же Триста! Ведь она слишком любит изящные туфельки и яркие платья, а приходится ежедневно таскать скучные белёсые тряпки.

Ора Камила оказалась права: ученицу хуже меня ещё надо поискать.

Дочери Лунной жрицы не умеют лгать.

Я знала, что поступаю плохо. Раз за разом убеждалась, что наказание неизменно настигает вредителя, но разве могла смирить нрав?

Я никогда не была достойной остаться в обители, но разве кто-то мог помешать пробраться ночью к алтарю, обнять каменные ноги богини и рыдать, умоляя её наделить меня смирением?

Смирения жрица так и не отжалела. Приберегла для более достойных, наверное. Или для тех, кто сильнее нуждался.

В одну из таких ночей я, уютно устроившись у постамента в тени каменной мантии, уснула. И не сказать, что сон стал волшебным: прекрасно ощущались и затёкшая нога, и давящий в спину угол ступеньки, и спокойная каменная прохлада. Но рассказать о том, что видела, я не рискнула никому и никогда. До сего дня.

Сначала чернота, что пряталась по углам днём, боязливо подбиралась к ногам жрицы, брезгливо подбирая лапки, чтобы не наступить на тусклую полоску света от дверей. Но чем ближе становился самый чёрный час, тем смелее, тем страшнее виделась ночь. Она урчала, приближалась к каменной защитнице и маленькой девочке, сжавшейся в комок у её ног. Тьма хотела накрыть нас, сожрать, выпить весь свет, что могла найти.

Тьме было одиноко и страшно.

Во сне я зажмурилась как можно сильнее: вблизи алтаря ничего плохого не могло, не имело права случиться!

А темнота кралась. Полоска света от дверей перестала преграждать ей путь. Совсем немного оставалось, чтобы проглотить последнюю живую лару, что не успела укрыться в келье, а по глупости осталась противостоять ночи.

Она неслышно ступала, завораживая неразборчивым шёпотом, урчала, дышала над самой щекой, уже пробовала на вкус, облизывала спину.

Я призывала Лунную жрицу на помощь снова и снова. Это ведь ночь! Всего лишь ночь! Даже самые маленькие девочки не должны бояться темноты. Но я боялась. Слышала её голодное дыхание, кожей ощущала движение чёрного крыла.

И тогда я открыла глаза. Глупая смелая маленькая девочка! Разве стало бы тебе легче, узрей ты на свою погибель за мгновение до конца?

Я увидела не погибель. Я увидела её.

Когда солнце и луна исчезли, а алтарь укрылся темнотой, ледяное величественное изваяние ожило. Потеплели стопы, выглядывающие из-под недвижимого одеяния, порозовели пальцы в переплетении ремешков сандалий.

Я ни за что не рискнула бы поднять головы, не будь точно уверена, что происходящее лишь сон. Но тогда-то я точно знала, что сплю!

Спокойное, ровное, гладкое лицо покрылось тёплыми морщинками счастливой старушки. Словно отпечаток прошлого на лице доброй женщины.

Никто не мог запереть Лунную жрицу в камне. Никогда изваяние не оставалось недвижимым, неживым. Лишь мы выдели, хотели видеть его таким. А прекраснейшая из женщин лишь смотрела на нас с грустью и ждала, когда кто-нибудь по-настоящему захочет её рассмотреть.

Она не боялась. Не боялась никогда и никого.

Ночь не стала для неё жадным зверем, заглатывающим в тень всё, до чего может дотянуться. Нет! Лунная жрица встретила тьму как старого друга. Нырнула в мягкие объятия, отдалась ласковому бархату.

Серебряный, спокойный, уверенный свет разлился по её телу. Наполнил искрами глаза, в которых всегда теплилась жизнь, пробежался по жилам, видневшимся сквозь тончайшую, как ветер, кожу.

Тьма не пугала её. Чернота была другом, любимым, частью Лунной жрицы. Любимым мужем. Ночь и ночное светило. Луноликая стала факелом в тёмной комнате. Не сжигающим врага, нет, не отгоняющим страхи. Она лишь дарила свет всем без разбору: голодной, истосковавшейся ночи, и маленькой девочке, которая больше никогда не боялась темноты.

Я говорила, впитывая глазами рассвет, и с каждым словом уверялась, что пожалею. Демон высмеет, обидит, разорвёт на части мою страшную тайну. И тогда она перестанет быть великим важным секретом, которым я наконец решилась с кем-то поделиться. Станет лишь смешной историей. Я замолчала. Вот сейчас, сейчас он отпустит колкость.

Рок обнял меня сзади, положил подбородок на плечо и тихо сказал:

— Ты не солнышко, кири. Ты луна. И, кажется, ты и правда способна влюбить в себя самое чёрное сердце.

Я нашла его руки, сцепленные в замок на животе, накрыла ладонями:

— Как думаешь, она счастлива?

— Кто?

Молчать! Лучше уже молчать: демон мог разбить сказку в любой момент! Но я всё-таки решилась:

— Лунная жрица. У неё вечно просят защиты, здоровья, благополучия, любви. Но… Как думаешь, она сама счастлива?

— Разве богам полагается счастье?

Острый луч, точно стержень, выпорхнул из-за зубца башни, чтобы, разрезав огромную тень на две половины, перечеркнуть обнимающуюся парочку.

— Если боги не могут быть счастливы, что уж говорить о людях…

Рок напряг руки, словно пытался вжать меня в своё тело, проглотить, съесть, если сумеет. И протянул, скрывая хмыканьем дрогнувший голос:

— Некоторые люди просто не умеют быть счастливыми.

Я рассмеялась:

— Задушишь!

— Откачаю, — парировал он.

Солнце показалось уже почти полностью, вытягивая за собой из укрытия супругу-луну.

— А ты? — я щурилась на золотой диск и никак не могла понять, откуда вдруг в глазах появилась влага. Это всего лишь рассвет слепит, не больше.

— Что я?

— Ты умеешь быть счастливым?

Демон рассмеялся.

— Нам не положено, кири.

— Разве? Да ты самый весёлый из всех людей, кого я знаю!

Попыталась развернуться, но он не дал. Упрямо зарылся лицом в волосы, шумно вдыхал.

— Я не человек, солнышко. И я великий притворщик. Все демоны такие. Если ты думаешь, что мы способны на что-то искреннее, сильно ошибаешься. Не обманывайся на наш счёт и не доверяй слишком сильно никому.

— А тебе?

— Мне — в первую очередь. Знаешь, что говорят о Лунной жрице в Подземье? Мы не рассказываем красивых сказок о счастливой семье двух светил, не считаем, что они идут по небу, чтобы присмотреть за нами. Подземье — это вечная тьма. Мы навсегда покинуты богиней и ненавистны богу. У нас говорят, что Лунная жрица — лгунья. Когда-то она звалась супругой Первого тёмного. Странная у них была любовь… У нас говорят, что она оказалась слабой. Предала, не выдержала черноты сердца Тёмного, не смогла осветить его. И ушла в день, к богу Солнца. К тому, с кем проще. Правильно сделала, наверное. Никто бы не осудил женщину за усталость.

— И ты тоже так думаешь? — ужаснулась я. Невозможно, чтобы Лунная жрица, истинный свет, предала своего мужа! Невозможно, чтобы бог Солнца не стал её первым и единственным возлюбленным!

— А я думаю, что каждый заслуживает выбор. Она могла просто разлюбить. Или не любить никогда вовсе, а только пожалеть одинокого и пустого Тёмного. Она имела право уйти. Но это ведь всего лишь старая сказка. Сказки, как и демоны, всегда лгут. В нас нет ничего настоящего, — он развернул меня и просительно заглянул в глаза. — Кири, я хочу знать, что то, что чувствую, — правда. Мне нужно это знать, понимаешь? Возможно только это поможет мне выжить. Ты понимаешь?

Я растерянно замотала головой:

— Нет. Совершенно не понимаю. С тобой всё в порядке, Рок?

Он сумасшедше расхохотался:

— Нет, конечно нет! И близко не в порядке! Я хочу знать, что то, что чувствую к тебе, — по-настоящему. Пообещай, нет, поклянись, что никогда не прикажешь мне чувствовать. Или… не чувствовать. Замолчать, сделать что-то чудовищное, пойти на любой риск, — пожалуйста. Но никогда не запрещай чувствовать, прошу!

Он сжимал ладонями лицо, всматривался, пытаясь найти нечто, пока что мне неизвестное… Или известное?

— Разве я могу приказать такое? Хоть кто-то может?

— Всё ещё сомневаешься во власти ведьмы над фамильяром? Почему, по-твоему, Сели так быстро сжирает лару и разум своего подопечного? Сохрани он рассудок, она ползала бы перед ним, выполняла любую прихоть. Мы созданы именно для этого. Именно фамильяры — главное искушение колдунов. Как сдержаться, когда в твоей власти личный раб?

Ему было больно. Каждое слово, каждая мысль резала ножом. Он хмурился, точно боролся с чем-то, что вросло в голову, растеклось под кожей. Я стряхнула его руки. Демон отпрянул, думая, что меньше всего я хочу его прикосновений. Решил, наверное, что напугал. Глупый… Он мог сделать меня тупой пустой куклой. Игрушкой, одурманенной безграничной силой. Но не сделал. Неужели лишь потому… Да нет, ерунда!

Я бросилась к нему на шею, встала на цыпочки и прошептала:

— Никогда-никогда, слышишь? Я никогда больше тебе не прикажу. Ни делать, ни чувствовать. Обещаю. И если, — слюна не сглатывалась пересохшим горлом. Я зажмурилась и быстро-быстро договорила, как будто закрытые глаза делали сказанное не таким страшным: — И, если ты что-то чувствуешь, честное слово, это по-настоящему.

Вот сейчас. Сейчас он рассмеётся. Чувствует? С чего бы? Он — сильный демон, красивый мужчина, способный очаровать любую вертихвостку. При чём здесь вообще я?!

— «Если»? «Если»?! — вот и саркастичный смех. Всё, доигралась, Триста. Рок заставил разомкнуть сплетённые за его шеей руки, но не отпустил, продолжил сжимать, чтобы я не отошла слишком далеко. — Солнышко, ты самая добрая, смелая, сильная и светлая, кого я когда-либо знал! «Если»?! Я не представляю жизни без тебя, Триста. Больше нет.

Сердце заколотилось в попытке проломить рёбра, когда он провёл пальцами по моей щеке. Он позволял себе и куда более интимные, запретные ласки раньше. Но в них не сквозило такой нежности, осторожности, боязни, что в любой момент могут оттолкнуть. Я не оттолкнула. Наоборот, поймала его ладонь своей, прижала к щеке сильнее, наслаждаясь мгновением. Мой. Сейчас — мой. Нет и не было других женщин.

Чужое дыхание совсем близко, почти на моих губах. Не открою глаз. Нет. Вдруг спугну? Я замерла, словно в ожидании, пока боязливый кот присмотрится и запрыгнет на колени.

Он коснулся губами угла моего рта. Трепетно, просительно. Можно?

Я шагнула вперёд, прижимаясь. Глупые ноги! Разве я им указ? Умная, уже раз обжёгшаяся Триста ни за что не позволит мужчине очаровать себя! Это просто глупые ноги. И пальцы. И губы.

Невесомые, заботливые, полные недоверия поцелуи опавшими листьями сыпались на моё лицо, плечи, обтянутые тканью платья, запястья. Рок опустился на колени, словно перед изваянием богини, прижался лбом к моему животу, не то умоляя о доверии, не то пытаясь остановиться.

Глупые пальцы! Им бы дрожать в страхе: слишком свежи оказались воспоминания о предательстве другого, совсем не похожего на этого, мужчины. Но они зарылись в тёмные волосы, скользнули по жёстким выступам у основания рогов и замерли на шее демона.

Глупые ноги! Они сами подогнулись, чтобы я опустилась на колени рядом с ним: нет, я не холодная недоступная богиня, не лунный диск, которым можно лишь восхищаться издалека. Я здесь! Живая, тёплая, настоящая! Хочу прикосновений и хочу прикасаться! Хочу, хочу, хочу!

Он смотрел: недоверчиво, почти зло. Как смотрит дикий помойный кот, не верящий, что его могут погладить, а не пнуть.

— Рок, — губы коснулись его уха.

Стоило сказать что-то ещё. Продолжить, успокоить, утешить. Сказать, что мне так же страшно, как и ему, что я тоже разучилась доверять… Но слова не нужны больше. Вместо них — вздохи, тяжёлое дыхание, неуместное хихиканье.

Он обнимал, то и дело позволяя рукам скользнуть по корсету ниже допустимого; жёстко сгребал в кулак волосы, но тут же, одумавшись, отпускал и нежно поглаживал, распутывая пряди; прижимал к груди в попытке спрятать от остального мира и тут же отступал, боясь сломать крылья маленькой доверчивой птичке.

Глупые губы! Дурные, отчаянные, горячие! Они раз за разом находили его — жёсткие, тонкие, нуждающиеся в ласке. Отстранялись, чтобы глотнуть воздуха куда меньше, чем стоило бы, и снова искали поцелуев.

Как хорошо, что умная и рассудительная Триста осталась где-то там, внизу, за стеной города. Она не в силах добраться до нас, не в силах воззвать к разуму и остановить. Она может лишь завистливо наблюдать издалека, со стороны, как две истосковавшиеся по любви лары светят изо всех сил, светят так сильно, что можно подумать, будто не два, а целых четыре светила выглядывают из-за стены маленького городка.

Глупые губы! Глупые сердца!

Глупый демон.

Глупая ведьма…