Глава 19. Папа, папочка, отец…

Серьёзно? Нет, правда, серьёзно?!

Назревал, между прочим, важный эмоциональный момент! У меня, знаете ли, в принципе проблемы с доверием мужчинам, а про этого конкретного рогатого… демона наговорили много всякого не располагающего. И вот, тоскливым сырым вечером, наедине, в тишине и покое, выдалась возможность это обсудить. Я даже нашла в себе силы начать!

И он посмел… Вдох-выдох, вдох-выдох. Нет, если я хочу, чтобы голова хоть немного соображала, надо злиться дозированно.

Этот. Рогатый. Самовлюблённый. Эгоистичный. Позёр. Посмел сбежать самым наглым образом!

Я вовсе не уверена, что кто-то действительно вызывал демона. Может это такой интересный способ пресекать серьёзные разговоры. Уверена, намекни я на свадьбу или, не дай жрица, беременность, сразу появилась бы сотня просителей, которым срочно, ну прямо-таки немедленно, понадобилось исчадье Подземья.

Нет, так просто ты от меня не отделаешься! Я найду тебя, вытащу, где бы ты ни был, настучу по рогам… Может скалку у мамы одолжу. Но совершенно точно сделаю с ним что-нибудь такое, на что за этой, как её… за Завесой не хватило фантазии!

Так, ладно. Если кто-то этого поганца вызвал, надо перевызвать его обратно.

Я метнулась к столу. Проклятье! Перечитав фолиант от корки до корки, будучи уверенной, что больше он точно не пригодится, я вернула его законному владельцу — отцу.

— Мама!!!

Наверное, крик получился чуть более пугающим, чем я рассчитывала. Потому что она выскочила из своей комнаты сонная и лохматая, вооружённая канделябром, перевёрнутым вверх ногами и горестно капающим на пол горячим воском.

— Убью! — взревела воительница, пытаясь в полумраке найти кого-нибудь, достойного кары.

Вспыхнувшая за окном молния на мгновение осветила сразу двух женщин в огромных и длинных, до пят, ночных сорочках. Вслед за ней, точно спохватившись, по крыше забарабанил такой дождь, что, кажется, выйди за дверь — размозжит голову.

— Некого, — я не без труда отняла канделябр, перевернула нужной стороной и вновь вложила в пухленькую руку. Щёлкнула пальцами, чтобы восстановить погасшее пламя и сразу же сообразила: магия не сработает, ведь фамильяра нет рядом. Однако свечи почему-то полыхнули. Наверное, погасли не до конца. Впрочем, не до того. — Рок пропал.

Вместо того чтобы удивиться, схватиться за сердце или хорошенько обложить ловеласа, сбежавшего сразу же, как расположил к себе всю семью, она только слегка погрустнела:

— Уже? Ещё ведь, — лоб прорезала морщинка, мама принялась загибать пальцы и шевелить губами. — Ещё нет. Ещё ведь два дня. Он не мог, не хотел…

Я не вслушивалась. Копалась в сундуке, вытаскивая наугад старые юбки и модные туфли, острые шпильки и корсеты. Быстрее, чем ожидала, нашла бесформенную скрипящую тряпку. Проверила на свет — оно! Старый, ещё отцовский, плащ. Единственная вещь, которую удалось спрятать от мамы. Остальные она выставила за порог и не удосужилась проверить, забрал ли их Лаин или проходивший мимо бездомный.

Выглянула тогда я. К дому действительно подошёл папа. Он долго-долго вглядывался в тёмные окна, не имея и малейшего понятия, что возле одного из них стоит, прижимая к груди его плащ, маленькая рыжая девочка. И слёзы не залили всю её рубашку лишь потому, что стекали по отталкивающей воду ткани.

Я накинула плащ прямо так, на бельё.

— Ты куда это?

— К папе. Всё хорошо, не волнуйся.

Она попыталась схватиться за край одеяния, но то выскользнуло из неверных пальцев.

— Триста! Стой! — я уже мчалась по лестнице, не оглядываясь, а мама с трудом досеменила до перил, перегнулась через них, подслеповато щурясь и светя канделябром. — Милая! Не надо! Рок не хотел, чтобы ты его возвращала!

Мало ли чего он не хотел! Да и откуда ей-то знать? Сбилась с шага, хватая за хвост ускользающую мысль. Что-то не так. Что-то не сходится. Что-то скрывают.

Вернуться и выяснить, пока мама способна ляпнуть лишнего?

В приоткрытую дверь ветер занёс мелкие мокрые капли. Они осели на подол, заставляя его прилипнуть к ногам, стекли на стопы.

Вы мне всё расскажите, голубчики! Вот верну одного донельзя таинственного демона, усажу обоих в рядок и выясню, что это вы не договариваете!

— Придержи эту мысль, — хоть мама точно не могла этого разглядеть в темноте да со второго этажа, я скептически сощурилась. Не увидит, так почувствует настрой.

Впрыгнула в безразмерные непромокаемые сапоги, что в сезон дождей стоят у входа у каждой уважающей себя хозяйки, и припустила вниз по улице.

Они словно поторапливали. Тюкали по макушке, скатывались по ткани, затекали в неплотно запахнутый ворот плаща и уже напрочь намочили выглядывающие рукава и низ ночной сорочки. Дождевые капли, крупные, тяжёлые, больше похожие на град. Падали одна за другой, как камни, как горючие слёзы. Сапоги не подвели: действительно снизу воду не пропускали. Правда, дождь с лихвой компенсировал это и заливался в обувь сверху, через широкое голенище. Так что, останься я босиком, наверное, было бы суще.

Но я всё равно бежала. Мчалась, поскальзываясь, с трудом удерживаясь, чтобы не плюхнуться в покрытые рябью лужи. Что-то пугало, торопило. Будто демон пропал не из-за трусости или странного совпадения. Будто грядёт что-то тёмное, липкое, что-то, из чьих лап нужно поскорее вырвать того, кто больше не выплывет в одиночку.

— Мау!

Когда я уже схватилась за дверную ручку отцовского дома, откуда-то сбоку выскочил промокший до шерстинки, с сумасшедшими глазами, но всё ещё узнаваемый Вениамин.

— Венька?! — я нетерпеливо присела на корточки и поманила мохнатого поближе.

Однако тот зашипел и отскочил назад.

— Пх-х-х-х-а! Ма-а-а-ау! — предупредил кот, упорно продолжая мокнуть.

— Вениамин, пожалуйста! Кис-кис-кис! — поманила щепотью, делая вид, что протягиваю вкусненькое.

— Ма-а-а-а-а! — завёл зверь на одной ноте, не реагируя предложение.

— Да вы все издеваетесь, что ли?! Венька, сейчас же иди сюда! Лучше утонуть под ливнем?

Вениамин предпочитал мокнуть, а не прятаться вместе с хозяйкой под козырьком дома. Он шипел, царапался, выворачивался и наверняка крайне неприлично выражался на кошачьем наречье. Но идти к Макклоту не желал и нарочно отбегал подальше, ведя меня за собой.

Не подумайте дурного, я очень люблю Вениамина. Я вообще люблю котиков. Кто же их не любит? Я не видела рыжего с самого утра и, признаться, сильно обеспокоилась, когда он не явился к ужину. А теперь так и вовсе здорово перепугалась: мотивировать толстого обалдуя покинуть обжитой двор не сумел бы ни пожар, ни потоп. Хотя последний, видимо, всё-таки заставил. Однако сейчас Вениамин стоял здесь, на немыслимом для кота расстоянии от родного очага, и продолжал демонстративно промокать.

— Не хочешь — как хочешь! — обиделась я. Вот ещё! Из-за одного ненормального мужика я уже бегаю посреди ночи под дождём, так теперь их ещё и двое станет?

Я дёрнула ручку ожидаемо запертой двери. Заколотила по дереву, намереваясь перебудить всех соседей, если меня сейчас же не впустят. Стоило отвлечься, как Венька подошёл сам: потёрся мокрым — хоть выжимай! — боком о такой же мокрый сапог. И ещё раз просительно мяукнул. Ответить уже не осталось времени. На пороге показался отец.

Он всегда работал допоздна. Самой глубокой ночью не удавалось застать его в простом домашнем платье.

Я горестно вздохнула, не решаясь поднять взгляд. Вот сейчас он, весь такой аккуратненький, в чистой рубашке и застёгнутом на все пуговицы сюртуке, брезгливо взглянет на меня. Мокрую, встрёпанную, неприлично одетую… или раздетую.

— Триста?

Зря я волновалась. Папин наряд уступал моему лишь по степени сухости.

Заляпанный декоктами, с забытым за ухом пером, с которого уже накапала целая дорожка чернил через щёку, по шее и в вырез расстёгнутой до самой груди, небрежно, только с одной стороны, заправленной рубашки.

— Папа? Ты в порядке?

Венька хыкнул, а я рефлекторно отступила назад. Такие шальные, отчаянные, сумасшедшие глаза на меня смотрели.

— Триста! — он радостно хлопнул по притолоке, словно случилось что-то, во что уже практически перестал верить. А потом обнял меня, как не обнимал никогда, и втащил в прихожую. — Милая! Девочка моя! Ты пришла! Ты всё-таки пришла! Я знал, верил, что это случится! Думал, время уже истекло, но ты всё-таки пришла!

— Приплыла, — смущённо кашлянула я. — У тебя тут… Немного чернил.

Я ткнула ногтем в свою щёку, неуверенно обрисовывая здоровенное пятно.

Папа торопливо размазал рукавом чёрную дорожку на всю половину лица.

— Всё?

— Д-д-да, почти, — тактично соврала я. — Тут кое-что случилось…

Он схватил моё запястье и волоком потащил по дому. Через гостиную, по лестнице в святая святых — кабинет.

— Я знаю, милая! Я всё просчитал! Всё подготовил! Всего два дня оставалось… Ещё немного, и я бы пришёл к тебе первым. Но ты всё же успела! Мы всё сделаем, всё исправим!

Втолкнул в комнату и захлопнул дверь, точно влепил подзатыльник.

— Папа, мне нужна книга…

Договорить не получилось. Слова затянулись тугим узлом и не желали отхаркиваться. Потому что кабинет, идеальный, таинственный, манящий папин кабинет, больше не напоминал обитель учёного.

Книги, записи, возвышавшиеся раньше ровными стопочками, которые мама, думая, что её никто не видит, раз за разом разбрасывала по полу, лежали изорванные, изрезанные. Каждое заклятие, каждый рисунок перечёркнут или дополнен. Какие-то страницы подправлены аккуратно. Так, что не получалось отделить изменённые записи от оригинальных, какие-то грубо зарисованы крест-накрест, переписаны целиком. Некоторые пометки не умещались на бумаге. Они тёмным водопадом стекали на пол, продолжались на деревянных досках, путались, сплетались в косы.

И все вместе, хаотичные, непонятные, незнакомые символы создавали огромный магический круг на полу.

Папа толкнул в спину, заставляя стать в центр, но Вениамин, проскочивший с нами, вклинился, зашипел, и позволил мне увернуться.

— Что это? — руны не пугали. Пугал человек, создавший их. Потерянный, одичавший, отчаянный. Руки Лаина Макклота, подающего надежды учёного и самого умного мужчины из всех, кого я знала, тряслись от нетерпения.

— Ну же, милая! Давай! Мы ведь шли к этому столько времени! Я всё подготовил. Активируй круг!

Должны быть слёзы. Совершенно точно должны. Злые, напуганные, горячие. Но они не появлялись. Я закричала, пытаясь привести в чувство потерявшего человеческий облик человека с шальным блеском в зрачках:

— Папа! Папа, ты пугаешь меня! Что это такое?!

Он замер. Как во сне, медленно, нереалистично, растянул губы в широкой, почти разрезающей надвое лицо, улыбке:

— Это круг, милая. Круг, который ты обязательно активируешь. Только ты сможешь, я знаю! Добрая, светлая, чудесная девочка, которая не поддастся тьме и найдёт новую магию. Я переписал заклятие вызова демона для тебя, чтобы было проще. Оно призвало того единственного, кто тоже тянулся к свету. И вы вдвоём пробудили Силу. Настоящую, первую, истинную! Я знал, что она существует! Она поможет нам, поможет мне!

Я попыталась отступить назад. Сумасшедший учёный слишком занят своим величием, чтобы заметить, что зритель готов бежать. Но он прижал пяткой дверь, перекрывая пути к отступлению.

— Ты заставишь любовь жить вечно! — он расхохотался. Маниакально, дико. Страшно. — Ты заставишь Брид снова полюбить меня! И твой мальчишка, твой Антуан, предавший и бросивший, он тоже вернётся к тебе. Ты же хочешь этого? Ты же для этого вызвала демона? Мы вернём их, — до боли, до хруста сжал мои локти. — Мы заставим их полюбить!

— Ва-а-а-а-ау! — Венька припал на передние лапы, прижал уши и вздыбил шерсть на загривке. Наверняка с его точки зрения, вечная любовь — совершенно бесполезная трата магии. То ли дело вечная котлета! Но учёный явно не додумается до столь важного артефакта. Поэтому кот спружинил, подпрыгнул и вцепился ему в ляжку.

— Веня, не могу с тобой не согласиться, — моё бормотание всё равно никто бы не расслышал за воплем Лаина, ну да я и не собиралась отвлекаться на дискуссии.

Пока отец крутился, ударялся о стены, скидывал и перепутывал ценнейшие записи, я поспешила убраться.

— Стоять!

Кот откровенно грыз ногу бывшего хозяина, кровь пропитала мохнатый подбородок и льняные штаны. Но, кажется, это досадное и довольно жуткое недоразумение не смущало ни одного, ни второго.

Стоять я не собиралась совершенно точно. Нет, надежда, что папа не причинит мне вреда, да и вообще всего лишь не выспался, ещё теплилась где-то на периферии сознания. Но лелеять её я намеревалась на максимально удалённом расстоянии, а не тогда, когда разбрызгивающий кровь мужчина с озверелым видом отшвыривает бедного маленького котика прямо мне в грудь и наступает сам.

Поудобнее перехватив хвостатого защитника (раз уж рогатого рядом не наблюдалось), я вцепилась в ручку, провернула… и не успела.

С плаща успела натечь целая лужа. И лужа эта, разумеется, очень плохо ладила со скользкими сапогами. Я рванула дверь, не рассчитала силы и громогласно шлёпнулась на живот, растопырив конечности.

— Папочка, ты же не обидишь свою кровиночку? — поинтересовалась я у мужчины с оскалом, совершенно не похожим на улыбку.

— Что ты, милая! — не отвлекаясь на уговоры, он схватил меня за ногу и поволок в центр комнаты. Туда, где темнел круг из неизвестных символов и к которому мне ни капельки не хотелось приближаться.

Ободрав кожу о дерево, задрав ногти, я смирилась с тщетностью попыток замедлить движение и принялась лягаться свободной ногой. Лаин это не одобрил, ухватил и её, кажется, совершенно не замечая двух весьма удачных тычков по свежему укусу. Тащил прямо по цепочке из алых капель, размазывая их по полу и пачкая мою уже совершенно не белоснежную ночную сорочку. Когда слишком большие по размеру сапоги соскочили, я встала на четвереньки, но не успела сделать ни шагу: обувь впечаталась в стену в опасной близости от затылка, а потом пальцы снова сомкнулись вокруг лодыжек.

Вениамин носился рядом, прикусывая, царапаясь и истошно вереща, пока Лаин не пнул его. Кот ударился о ножку стола и обмяк.

— Венька! — почти сразу пришлось беспокоиться не только о котовьей жизни, но и о собственной: двигаясь спиной вперёд, Лаин задел стол, и на меня обрушилась целая стопка неподъёмных книг, грозя раскроить череп, сохранность которого, видимо, учёного не слишком беспокоила.

— Ай! Осторожнее или до пункта назначения ты дотащишь раздавленный блинчик с рыжей косой!

— Прости, дорогая, я не нарочно.

Подобрел? Я попыталась подхватить настроение:

— Может чаю? Побеседуем, обсудим всё как умные люди…

Но чаю он не желал.

— Нет, Триста. Ты уже показала, что не разделяешь мой замысел. Я предлагал по-хорошему, хотел как лучше. Мы все были бы счастливы, снова стали семьёй… Ты ведь обещала, что сделаешь что угодно, чтобы я не уходил. Поклялась! Так активируй круг!

— Это тот самый, который из неизвестных мне рун, нарисован тронувшимся умом гением и вообще не внушает доверия? — уточнила я. — Нет, спасибо. Вряд ли из этого выйдет что-то хорошее.

— Но я должен! Обязан хотя бы попытаться! — он отпустил мои стопы, поэтично воздел руки к небу. Я, не будь дура, возобновила отползание, пока злодей толкает речь. — Столько месяцев, столько сил, столько мерзких тупых людишек, не имеющих ни малейшего понятия о моих целях! Я слишком долго ждал и изучал колдовство. Нет, теперь я не отступлю. Я подготовил тебя, слепил ту самую ведьму, что сможет возродить магию Лунной Жрицы, а ты хочешь сбежать? Нет, Триста, — я уж решила, что папа не заметит, если я осторожненько червячком выскользну из кабинета. Заметил. Сурово сдвинул брови (не то чтобы я всматривалась, но наверняка он сделал именно так) и опустил мне на поясницу ногу в тяжёлом ботинке.

— Да ты себя слышишь?! — прохрипела я, отчётливо понимая, что, по мнению Лаина, ведьма со сломанным хребтом ничуть не уступает целой ведьме. Даже куда удобнее и не пытается драться. — Я много лет пыталась убедить маму простить тебя! Она не может! Она устала, понимаешь? Честное слово, папа, я очень хочу, чтобы ты вернулся! Всегда хотела! Но я не могу заставить её снова полюбить тебя!

Он убрал ногу — дышать сразу стало свободнее. Обошёл обмякшее тело дочери, присел на корточки и сжал подбородок, приподнимая мою голову:

— Как раз ты можешь, Триста. Это можешь только ты. Я достаточно умён, а ты не менее сильна, хоть пока и не знаешь этого. А я знаю. Потому что, — он запнулся и закончил с суеверным ужасом. — Потому что, если ты не сможешь, значит, я ошибался с самого начала. Значит, всё было зря.

Лаин Макклот — самый умный из всех, кого я знаю. Самый талантливый, самый упрямый и самый чудесный учёный в мире. Он не может ошибаться, просто не имеет права. Ну немножечко не выспался, ну поругался со мной, ну накричал, ну… бросил. Но он всё ещё мой папа. И я всё ещё его люблю.

Только это не значит, что я подпишусь на эдакую сомнительную авантюру!

— Папа, — я осторожно, без резких движений, высвободилась, уселась на полу, поджав под себя ноги. Погладила щетинистую заляпанную чернилами щеку. Как давно я этого не делала! Кажется, что и вовсе никогда… Был ли он способен на ласку? Любил ли когда-нибудь? Любит ли до сих пор женщину, которую так хочет вернуть, или лишь пытается доказать свою правоту? И имеет ли он право решать за двоих? Имею ли я право? — Я очень-очень сильно тебя люблю. И верю, что ты тоже любишь маму. — я закусила губу закончила: — Но я ни за что не прикажу ей что-либо чувствовать. Она имеет право на выбор. И, если она так решила, значит, тебе нет места в нашем доме!

Оплеуха была хорошая. Наотмашь, звонкая, сильная. Аж в висках загудело, а на языке появился противный привкус крови. Я рухнула на пол. Успела лишь выставить ладони вперёд, чтобы не расквасить нос. А папа и не подумал испугаться и извиниться.

— В этой семье решаю я, — медленно проговорил он. И в этом голосе показался прежний, умный, спокойный, расчётливый Лаин. Лаин, который всегда любил себя чуточку больше, чем жену и дочь.

Он намотал мои встрёпанные волосы на кулак. Хороший получился моток: мягкий, плотный. Разве что мокроватый. И, не распыляясь на уговоры, закинул меня внутрь магического круга. Отступил. И зашептал, не скрывая восхищения:

— Ну же! Призови силу, девочка! Я так долго шёл к этому! Мы сможем контролировать любую магию! Я смогу!

Очень-очень не хотелось об этом думать. Не хотелось и мысли подобной допускать. Но не признавать очевидное — редкостная глупость. За моей спиной, в дальнем тёмном углу лежали железные наручники, скреплённые цепью. Второй край звеньев уходил к металлическому кольцу, грубо, наспех вделанному в стену и нестарательно прикрытому занавесками. Руны, выплавленные на железе, в точности повторяли руны круга. И почему-то не оставалось ни малейших сомнений: наручники тоже ждали добрую наивную ведьму.

Я дёрнулась, надеясь вырваться, но письмена заискрили, точно не остывшая головешка, вспыхнули и сразу погасли. Но успели невидимой стеной отбросить назад.

Я облизала пересохшие губы и тут же брезгливо отплюнула кровяную корочку:

— Ты же, вроде, собирался, по-хорошему договариваться?

— Я опытен и умён, а ты — эмоциональная глупая девчонка, — пожал плечами отец. — Это всего лишь подстраховка. Будешь послушной девочкой, она не понадобится.

Я кивнула на цепи:

— И они не понадобятся?

— И они, — подтвердил Лаин, — если не попытаешься бежать.

Он собирался держать меня как собачонку. Как огниво в дороге, чтобы разжечь колдовскую искру, когда понадобится помощь. Приковать к стене и играть в доброго папочку, который делает всё для моего же блага.

— Это такого воссоединения семьи ты хотел?

Папа улыбнулся. Горько, болезненно. Эта живая, человеческая улыбка, мелькнула на долю секунды, и снова уступила место сумасшедшему оскалу, разрезающему пополам лицо: от тёмной, заляпанной чернилами, половины, до бледной, морщинистой, усталой.

— Нет, — тихо произнёс он. — Я хотел не такого.

Ну конечно! И мне от этого должно стать легче? Когда руны накаляются и обжигают, стоит только сдвинуться с места. Когда странные, незнакомые закорючки двоятся перед глазами, кружатся, путают, пугают.

— Почему ничего не происходит? — Лаин обошёл круг, колупнул ногтем кривоватую, с его точки зрения, букву. — Им уже пора напитаться силой!

Папа — очень умный. Сообразительный, талантливый и всё такое прочее. Но кое-что он выяснить не сумел. Потому что ведьмы и фамильяры очень тщательно оберегали свою слабость: ведьма без фамильяра не может ничего. Она бессильна, слаба. У неё нет доступа к магии Подземья, нет канала, по которому Тьма хлынет в её лару и вырвется заклятием.

А если руны не найдут один источник, они воспользуются другим.

Я отчётливо поняла: круг выпьет меня. Странные новые письмена, созданные гениальным учёным, выпьют до капли всю силу, что найдут. А у меня сейчас есть только лара. Слабая, поддавшаяся Тьме, едва светящая. И она напитает страшные символы на полу. Медленно. Тягуче. Неотвратимо.

— Папа, — стоять нет сил, ноги подгибаются, заплетается язык, кажется, больше не способный складывать слова. — Папа, пожалуйста! Мне плохо! У тебя не получится…

Это я зря, конечно. Многажды оскорблённый, обиженный, униженный, гений не потерпит, когда глупая девчонка говорит, что он не справится.

Он с силой ударил кулаком стену. Сустав хрустнул, но Лаин не захотел проверять, насколько сильна травма.

— Не смей указывать мне, ведьма! Твоё дело напитать магией круг!

Жестокий, холодный, одинокий. Он стоял так, за туманной завесой, за рунами, медленно набирающими силу и светящимися всё ярче. Такой близкий и такой далёкий. Как, впрочем, и всегда. Он не мог ошибаться. Слишком долго готовился и теперь пойдёт на всё.

Пол почему-то оказался у самой щеки. Ещё и ударил по ней так больно, как с разбегу. Я разглядывала тяжёлые ботинки и не могла вытереть щекочущую каплю, перечеркнувшую переносицу и бегущую через скулу.

— У меня нет магии, — прошептала я так тихо, что и сама уже не разобрала слов.