Глава 16

Надо признать, появление танка вызвало ни с чем не сравнимый ажиотаж. Особенно у Осеева, который оценивал его не как мощное оружие, а как торжество инженерной мысли.

Алексей, напрочь забыв про дикую усталость, сразу же полез внутрь вагона. Его глаза горели азартом. Он с благоговением гладил броню башни, рассматривал каждую заклёпку, ползал на коленях вокруг массивной ходовой части.

Минут через пятнадцать выбрался наружу, вытер перепачканные мазутом руки о штаны.

— Французский «Рено». Сохранность исключительная, ваше сиятельство. Двигатель автомобильный, нутро мне знакомое, так что слажу с ним в два счета. Но есть одна серьезная загвоздка. Никто из наших людей не умеет этой машиной управлять. Там хитрая, капризная система бортовых фрикционов. Обзор через щели слишком ограниченный, слепых зон полно. По совести сказать, без опытного механика-водителя нам будет тяжело.

Осеев был абсолютно прав. Можно экспериментировать самостоятельно, но пока разберемся, ушатаем машину. Даже если я, как человек, имеющий самый большой опыт знакомства с автопромом, сяду и заведу танк, проехать на нем смогу только до ближайшего угла, который просто-напросто снесу к чертям собачьим. Да и в остальном тоже — каждый должен заниматься своим делом. Пожарный борется с огнем, доктор лечит людей, а с боевой машиной управляется тот, кто знает ее от и до.

— Нам нужен специалист, — вынес я вердикт.

— Кажется, знаю одного подходящего, — раздался за моей спиной голос Михаила.

Он, в отличие от Корфа, Тимофея, Осеева и Селиванова к новому приобретению отнесся достаточно спокойно. Просто стоял в стороне и наблюдал, как его товарищи с мальчишеским восторгом кружат возле танка.

— Есть в Харбине уникальный экземпляр, — продолжил Манджгаладзе, не дожидаясь уточняющих вопросов, — Француз. Его зовут Гастон, но не уверен, что это настоящее имя. По-моему, его так прозвали исключительно из-за французских корней.

— Хм…— Я удивленно поднял одну бровь, — Он что, танкист? И за каким чертом этот Гастон вообще оказался в Харбине? Сомнительное решение — променять Париж, или где бы он не жил прежде, на Маньчжурию.

— Говорят, воевал на Западном фронте, как раз на таких вот капризных машинах, — грузинский аристократ неопределенно пожал плечами, затем усмехнувшись уточнил, — Вернее, он сам же и говорит. Стоит выпить лишку, непременно вспоминает, как давил немецкие пулемётные гнезда под Суассоном и месил гусеницами грязь в Аргоннском лесу летом восемнадцатого.

— И что с ним не так? — Спросил я Михаила, — Ваш тон, князь, однозначно говорит, есть какое-то «но».

— Есть, — согласился Манджгаладзе, — Гастон… как бы это сказать…он немного эксцентричен.

— То есть псих? — уточнил я с усмешкой.

Здесь, в 1920 году двинутых на всю голову шизиков именно так и называют.

— Грубовато, но близко к истине, — кивнул Михаил, — Излишне чудаковат, сверх меры любит риск. Презирает деньги, обожает все русское и постоянно ввязывается в кровавые драки. Такое чувство, что он отчаянно, целенаправленно ищет смерти.

Мы с Тимохой многозначительно переглянулись. Казак понял меня без слов. По первому описанию, отмороженный французский танкист-алкоголик, которому совершенно нечего терять — исключительно наш человек.

— Значит Гастон… — Я подошел к Михаилу, хлопнул его по плечу, — Князь, вот и появилось очередное задание для вас. Завтра проводите меня туда, где мы сможем поговорить с этим Гастоном. Думаю, надо с ним обсудить возможное сотрудничество. Если его рассказы про Аргоннский лес правдивы, он нам подойдет. Теперь, господа, — посмотрел на Корфа, Тимоху, Селиванова, — Давайте-ка по комнатам и отдыхать. Это был тяжелый день. А завтра, боюсь, будет еще тяжелее.

Мы оставили вагон вместе с его содержимым в покое и двинули в сторону конторы. Спать оставалось всего ничего.

Оказавшись в своей комнате, я быстро скинул грязную, испачканную чужой кровью одежду в угол, остался только в нательном белье. Рухнул на топчан и мгновенно вырубился. Организм, измотанный постоянным стрессом, изнурительным физическим нагрузкам и диким адреналиновым качелям, хотел только одного — покоя.

Нет ничего удивительного, что утром пробуждение вышло тяжёленьким. Голова была чугунной, суставы после ночных физических нагрузок ломило, мышцы выкручивало.

Однако валяться в постели и жалеть себя времени не было. Светлое будущее само себя не построит, особенно когда я добровольно уселся на пороховую бочку и поджёг фитиль.

Ледяная вода из умывальника помогла взбодриться, жесткое полотенце, которым растер кожу до красна, окончательно прогнало остатки сна. Посмотрел на большие напольные часы — девять утра. Это я что-то разоспался.

Грязная одежда из комнаты исчезла, зато на стуле лежала стопка чистого белья, рубашка, свитер и штаны. Шаховская… Что бы я без нее делал. Впрочем, надо признать, вся моя община — молодцы. Реально, без шуток.

Только успел облачиться в подготовленную княгиней одежду, как в дверь коротко, но требовательно постучали. После моего разрешения войти на пороге материализовался Петр Селиванов. Управляющий выглядел не просто взбудораженным — его буквально распирало изнутри, словно закипающий самовар.

— Ваше сиятельство! — выпалил Петр, срывая с головы шапку. — Там это… Профессор просил срочно вас позвать. В цех. Говорит, процесс вышел на финишную прямую!

— Отличная новость! — обрадовался я.

Накинул шубу и шустро рванул из комнаты в коридор, чтобы выскочить на улицу.

На улице похолодало еще сильнее. Солнце висело низко, но снег искрился так, что резало глаза.

Подошел к цеху, замер возле двери, прислушиваясь. Там, внутри, что-то монотонно и мощно гудело. Словно в закрытом помещении заперли исполинского шмеля.

Толкнул дверь плечом, переступил порог.

Бессонов, закатав рукава рубашки, колдовал возле ректификационной колонны, которая медным монолитом возвышалась посреди цеха. Медника Лю нигде не наблюдалось. Так понимаю, Петр отправил китайца восвояси.

Рядом с ученым стояли двое мужчин из рабочей бригады. Один намертво вцепился в чугунный вентиль на толстой паровой трубе и слушал команды химика. Второй мерно, как заведенный маятник, качал рычаг водяной помпы, подавая ледяную воду в охладительный контур. Теперь пар под давлением подавался прямо на дно пузатого медного перегонного куба и через отверстия барботера с рокотом пробивался сквозь брагу.

— Давление держи! — Вдруг резко, фальцетом выкрикнул профессор, — Архип, тебе говорю! Не спи! Прижми паровой вентиль на пол-оборота! Семьдесят восемь и две десятых градуса! Десятая доля сверху, и потянем сивуху, всё испортим! Игнат, охлаждение! Добавь холодной воды в дефлегматор, тормози пар!

Мужики послушно выполняли приказы ученого. Правда лица у них были такие, будто с гораздо большим удовольствием они бы послали профессора к чертовой матери. Бессонов их, похоже, удолбал своими требованиями.

— Ну как успехи, Семен Андреевич? — громко спросил я, стараясь перекрыть гул бурлящей жидкости.

Химик обернулся, поправил сползающие на кончик носа очки и расплылся в широкой улыбке.

— Павел Александрович! Вы пришли!— он вытер влажные ладони о штаны. — Исторический момент! Процесс запущен!

Разговаривал Бессонов исключительно восклицательными знаками. Его очевидно плющило и колбасило от того, что вся его конструкция, наконец, заработала по своему прямому назначению.

— Запустились гладко? Давно начали? — спросил я ученого.

— Все хорошо, — кивнул он в ответ, — Острый пар дали еще в три ночи. Объем сусла колоссальный. Зато прогрело массу идеально. Ничего не пригорает ко дну, пар работает напрямую, а наша замечательная медь связывает серные соединения. На выходе не останется ни капли дурного запаха!

Бессонов говорил все это с таким восторгом, будто он счастливый папаша, который гордится своим обожаемым чадом.

— Система долго работала «на себя», выстраивая тепловой баланс. Пары поднимаются, дефлегматор их студит. Тяжелая флегма стекает вниз по насадкам, а чистый, легкий спирт прорывается дальше.

— Отбор пошел?

— Около часа назад, — Бессонов ткнул пальцем в мутную бутыль, задвинутую в угол. Оттуда отчаянно несло ацетоном. — Сначала покапельно стравили «головы». Весь яд. Собранную отраву отдадим Петру на технические нужды. А теперь извольте взглянуть сюда…

Ученый подвел меня к приемному узлу. Из тонкого носика водяного холодильника ровной, прозрачной струйкой бежала жидкость. Она ударялась о дно стеклянной колбы-«попугая», где покачивался ареометр, а оттуда через изогнутую трубку переливалась в огромную, оплетенную ивовой лозой двадцатилитровую бутыль. Дно уже скрылось под слоем кристально чистого продукта.

— Девяносто шесть и две десятых градуса, — благоговейно выдохнул химик, не отрывая взгляда от шкалы поплавка. — Идеальный азеотроп. Предел очистки.

Он подставил под тонкую струю жестяную кружку, набрал жидкости на два пальца. Затем метнулся к верстаку, схватил за горлышко специально припасенный для этого случая графин с водой. Уверенно разбавил в нужной пропорции ректификат.

Бессонов с нескрываемой гордостью протянул готовый продукт мне.

— Снимайте пробу, Павел Александрович. Вы заказчик и непременно должны оценить качество самым первым. Тут сейчас не больше сорока градусов.

Я принял кружку. Покрутил в руке, поднес к лицу. Не чувствовалось ни малейшего сивушного душка, запаха прелого зерна или мокрых тряпок. Лишь бритвенно-резкий аромат, свойственный хорошей водке.

Выдохнул, сделал глоток. Надеюсь, репутация Бессонова не преувеличена и я не отравлюсь.

Жидкость скользнула по пищеводу, тут же растеклась по желудку согревающим огнем. Напиток зашел поразительно легко. Не было желания откашляться или срочно закусить.

— Вы гений, Семён Андреевич, — искренне сообщил Бессонову, возвращая кружку обратно. — Меня очень радует результат. Значит так… Организуйте парней по сменам, поясните им все нюансы. Колонна не должна простаивать ни единой минуты, но вам непременно нужно отдохнуть. Столько дней уже на ногах, спите по несколько часов. А значит, они должны понимать, как следить за процессом и ничего не испортить. Возьмите самых сообразительных. Начинаем разводить ректификат подготовленной водой, пускать сортировку через березовый уголь и копить первую партию. А я за ближайшие сутки-двое решу вопрос с тарой. Нам нужны приличные бутылки, в которых не стыдно предложить товар клиентам. В ведрах мы его по кабакам Харбина продавать не станем.

Отдал необходимые распоряжения профессору, вышел на улицу и двинулся на поиски Селиванова. Теперь надо обсудить насущные вопросы с ним.

Управляющий обнаружился возле пакгауза, в котором мы обустроили столовую, кухню и склад. Он топтался у громоздких ломовых саней. Транспорт явно был чужой — из своего тягла наша артель пока разжилась только легким выездом Еремея, на котором тонны зерна не натаскаешь. Незнакомый возница, укутанный по самые брови, переминался с ноги на ногу, поглядывая в сторону Селиванова с явным раздражением. Похоже, Петр нанял его на рынке и мужик теперь с нетерпением ожидал расчета.

Селиванов на мрачное недовольство возничего вообще не обращал внимания, он руководил процессом разгрузки. Двое наших парней, тихо матерясь сквозь зубы, спускали с саней пузатые холщовые мешки. Еще двое принимали тяжелые тюки на спину и тащили их внутрь склада. Похоже, прибыла очередная партия сырья для моего спиртозавода.

— Петр! — окликнул я бывшего приказчика.

Тот сразу бросил все свои важные дела и рванул ко мне, чем еще сильнее огорчил возничего. Наемник вроде бы даже дернулся вслед Селиванову, намереваясь что-то сказать, но потом глянул на меня, поморщился с досадой и оставил все возражения при себе.

— Слушаю, Павел Александрович, — управляющий замер рядом.

— Петр, ситуация следующая — колонна заработала. Продукт на выходе получается отменный. Теперь встает вопрос упаковки и оформления товара. Нам нужна стеклянная тара. Много.

Петр сдвинул шапку на затылок, задумчиво потер лоб.

— Стекло, значит… — протянул он, глядя куда-то поверх моей головы. — В Харбине с хорошей бутылкой нынче туго. Китайские стеклодувы в Фуцзядяне льют мутную дрянь с пузырями. Стекло у них хрупкое, кривое. Для нашего товара не сгодится. Нам же «белая» бутылка нужна, верно? Чистая.

— Исключительно прозрачная, — поддержал я мысль Селиванова, — И желательно, чтобы все одинаковой формы. В торговле важно не только качество продукта, но и как мы его подадим.

— Тогда вариант один, — Селиванов с пониманием несколько раз кивнул. — На Пристани остались пакгаузы торгового дома Пьянковых. До революции эти купцы здесь винную монополию держали. Сами, поди, знаете. Завод их сгорел, а вот склады уцелели. Поговаривают, на этих складах до сих пор пылятся граненые штофы из толстого стекла.

Петр высказался и замолчал. Вид у него по-прежнему был озадаченный. А значит, с тарой Пьянковых не все так просто.

— В чем проблема? — спросил я управляющего в лоб.

— Сами пакгаузы перекупил местный соевый фабрикант, — пояснил он. — Китайцу позарез потребовались пустые площади под бобы. Стекло ему совершенно без надобности. Однако за медный грош он его тоже не отдаст.

— Молодец, Петр, — я с уважением посмотрел на бывшего приказчика, — Без году неделя в Харбине, а уже вник в местные особенности, собрал нужную информацию. Ладно, насчет согласия фабриканта и подходящей цены решу. Теперь вот еще что. Нам требуется типография. Необходимы этикетки для бутылок.

— С типографией проще, — обрадовался Селиванов, вдохновленный похвалой, — На Китайской улице работает печатня господина Берковича. Оборудование у него немецкое, литографию делает на совесть. Краски не жалеет. Что печатать прикажете?

Я задумался на мгновение. Формирование бренда — важнейший этап.

— Так… Смотри, все должно выглядеть строго. Никакой аляповатой цыганщины или дешевой позолоты. Плотная белая бумага. Название пишем крупно, шрифтом с «ятями». Имя у нашего товара будет… Черт! Давай не изобретать велосипед. «Арсеньевская». Коротко и понятно сразу, чей продукт. А ниже, шрифтом помельче: «Княжеский стандарт. Очистка двойным березовым углем».

Селиванов вытащил из кармана тулупа свой неизменный блокнот, записал в нем все, что было сказано.

— Что в мешках? — я кивнул в сторону саней, с которых рабочие продолжали стягивать пузатые кули. В принципе, ответ был очевиден с самого начала, но лучше уточнить.

Управляющий проследил за моим жестом.

— Сырье, Павел Александрович. Очередная партия. Гаолян и подмороженная картошка, как профессор заказывал. Китайцы с Пристани отдали за копейки. Для закваски сгодится в самый раз.

— Сам в город ездил?

— Лично мотался, — подтвердил Петр. — Никому столь важное дело доверит не могу. Местные так и норовят надурить, ерунды какой подсунуть. Глаз да глаз нужен, иначе труху привезем вместо зерна.

— Свежие газеты привез? — задал я, наконец, вопрос, который на самом деле и был причиной моего любопытства.

— А как же ж, ваше сиятельство. Обижаете. — Селиванов спрятал свой блокнот обратно в карман, сунул руку за пазуху, извлек оттуда в четверо сложенные листы, — Взял «Харбинский вестник», сегодняшний, утренний. Вы хотите посмотреть, чего там пишут? Я бегло вроде бы глянул, ничего о случившемся не говорят.

— Опять? — усмехнулся я, — Про ограбление склада японцы промолчали, теперь целый поезд им разнесли в хлам, а они снова тише воды ниже травы сидят. Занятно. Дай-ка, сам почитаю.

Забрал у Петра газету, развернул ее. Ветер тут же попытался вырвать бумагу из пальцев, пришлось перехватить покрепче. Быстро пробежался взглядом по колонкам. Политика, биржевые сводки, падение курса, скандалы в городской управе.

Внимательно просмотрел криминальную хронику Пристани и Фуцзядяня. Ограбления, поножовщина, бытовуха. Ни единого слова про железнодорожный инцидент. Ни строчки о перестрелке и трупах на разъезде. Японцы снова наглухо перекрыли утечку информации.

Свернул газету, сунул в карман шубы.

— Спасибо, Петр. Чуть позже изучу детальнее. Сейчас мне надо еще одним вопросом заняться из насущных. Как там наш гость подхорунжий Зверев? Сидит, страдает?

— А то! — Селиванов тихо хохотнул, — Особенно сегодня по утру был дюже взволнован. Знает же, что предал своих товарищей, рассказав вам про японский поезд.

— Вот и хорошо, — я подмигнул управляющему, — Проведаю страдальца прямо сейчас. А ты найди Корфа, срочно. Пусть он караулы на обоих постах сократит до двух человек. Буквально на полчаса. И велит парням смотреть в другую сторону, когда что-то пойдет не так.