Глава 11

Соломон увёл Тимофея в сторону, к пролётке, и там они простояли минут десять. Я в их беседу не лез — не моё это дело, да и незачем, но краем глаза всё же поглядывал. На всякий случай, чтобы вмешаться, если разговор пойдёт не в ту сторону.

Со стороны, конечно, эта парочка выглядела занятно. Невысокого роста, худой еврей что-то негромко втолковывал Тимохе, задрав голову. Здоровенный казак стоял перед ним навытяжку, мял в руках папаху и время от времени кивал. Так провинившийся солдат выслушивает фельдфебеля. С той лишь разницей, что этот «солдат» одной рукой мог сложить «фельдфебеля» пополам.

Соломон закончил с вахмистром, похлопал его по локтю — выше просто не дотянулся — и с самым довольным видом двинулся обратно к крыльцу. Ко мне.

— Соломон Маркович, — начал я, как только ростовщик подошёл совсем близко. — Надеюсь, вы там моего пластуна не сильно обижали?

— Ой, я вас умоляю, князь. — Блаун фыркнул и всплеснул руками. — Вашего, как вы сами верно заметили, пластуна мало кто сможет обидеть. Да и потом, что ж я, совсем скудоумный? Разговаривал с Тимофеем Ильичом ласково, как с родным. Просто задал пару вопросов. Исключительно из отеческой заботы.

— Из отеческой заботы о ком? — усмехнулся я.

— А вот это, Павел Александрович, уже нескромный вопрос, — Блаун состроил постное лицо. — Скажем так. Есть у старого Соломона один интерес. Маленький такой, семейный. И этот интерес почему-то всё чаще смотрит в сторону вашего казака глазами, которые мне, как отцу, совершенно не нравятся. Вам данная проблема прекрасно известна. Вот о том мы с господином вахмистром и поговорили.

— Ну хорошо, пытать не буду, — кивнул я. — Идёмте, отдам вам деньги, которые надо заплатить за договорённости с полковником.

Мы поднялись в контору. Я отсчитал две тысячи триста даянов, добавил ещё немного сверху — на непредвиденные расходы, которые у таких дел всегда находятся, — сложил в холщовый мешочек и протянул Блауну. Ростовщик принял деньги, не пересчитывая. Просто взвесил на ладони и спрятал во внутренний карман пальто.

— К понедельнику ваш отряд будет числиться по всем реестрам, как приличные люди, — заверил он. — А не как банда с большой дороги. Можете спать спокойно.

— Вот за это отдельное спасибо. Кстати, есть у меня ещё одна просьба.

На самом деле решил ещё по дороге домой отправить Манью к Рахиль с Соломоном. Он всё равно едет в город, глупо этим не воспользоваться. Тем более время поджимает, — дочь ростовщика ясно сказала, не позже чем через час, иначе модистка не поспеет к утру.

Позвал Селиванова, велел ему найти китаянку. Через пять минут Манью явилась в контору. Как всегда, в рабочем виде. Фартук, закатанные рукава, руки по локоть в чём-то буром. Оторвал от важного дела, судя по хмурому выражению лица.

— Собирайся, — сказал я. — Едешь в город. К дочери господина Блауна, Рахиль Соломоновне. Будешь примерять платье к завтрашнему приёму.

Я приготовился к сопротивлению. К фырканью, к колкостям, к фирменному «а меня, конечно, никто не спросил». Ничего подобного не последовало.

— Хорошо, князь, — ровно ответила китаянка. — Платье так платье.

И всё. Ни возражений, ни ехидства. Только глянула на меня своими раскосыми глазами так, будто это я тут что-то замышляю, а не она.

Меня эта её покорность нервировала уже второй день кряду. Манью, которая соглашается без боя, — это как мороз в июле. Вроде и приятно, а на душе тревожно. Что-то она задумала, и с каждым днём я убеждался в этом всё крепче. Но допытываться было некогда.

— Иди переоденься и умойся, — велел ей. — Поедешь не одна.

Спутницу китаянке долго искать не пришлось. По уму сопровождать незамужнюю девицу в город на несколько часов полагалось женщине — почтенной и со статусом. Из таких у меня имелась ровно одна кандидатура. Шаховская.

Вера Николаевна восприняла поручение с достоинством, будто всю жизнь только тем и занималась, что возила барышень к модисткам. Хотя, с другой стороны, может, так оно и было. Из своих детей у княгини имелся только сын, но могла помогать родственницам.

Шаховская быстро передала хозяйственные дела бабке Арине и уже через четверть часа была готова.

Соломон, Вера Николаевна и Манью уселись в наёмный экипаж, на котором ростовщик приехал. Всё чинно, благородно, дамы под присмотром. Я велел Вере Николаевне не торопиться, делать всё по уму. Обещал, что через пару часов их заберёт Еремей.

Как только экипаж Блауна покинул территорию лесопилки, сразу начал теребить вахмистра на предмет его разговора с евреем.

Тимоха пожевал ус. Потом всё же ответил, глядя куда-то в сторону забора:

— Дык господин Блаун прямо спросил. В лоб. Что я, значится, к Рахили Соломоновне питаю и каковы мои намерения. Без обиняков, как есть.

— А ты?

— А чего я. — Казак повёл плечом. — Врать этому лису — себе дороже. Он же насквозь видит. Сказал как думаю. Что намерения самые честные. Что за неё любому глотку перегрызу, обижать не дам, покуда жив.

— Достойный ответ, — одобрил я. — А он?

— А он… — Тимоха покачал головой, на лице его застыло выражение полнейшего недоумения. — Знаете, Павел Саныч, я так и не понял. Не отругал. Не прогнал. Не сказал ни «да», ни «нет». Поглядел на меня, вздохнул, будто у него зуб болит, и говорит: «Молодой человек, идите пока служите. Я подумаю. Думать буду долго и обстоятельно, потому как дело серьёзное, а вы пока его сиятельство теребите, чтобы он вам дом приобрёл в городе приличный. Прислугу опять же нанял». И вот знаете чего не соображу никак…

Вахмистр развёл руками.

— На кой чёрт мне дом? И уж тем более на кой чёрт мне прислуга?

— А это не для тебя, Тимоха, это для Рахили Соломоновны, — усмехнулся я, — когда она свою фамилию с Блаун на Гардееву сменит.

Пластун несколько секунд смотрел на меня с абсолютным непониманием, а потом до него дошло. Физиономия вахмистра начала вытягиваться. Челюсть отвисла и поехала вниз.

— Так это что ж, Павел Саныч… он вроде как не против?

— Не против. Этот еврей прекрасно видит выгоду и понимает, что выдаст дочь не столько за тебя, сколько, условно говоря, за меня. Ну не в прямом смысле, конечно. Ты же правая рука князя. То есть Соломон получает не только надёжного мужа для дочери, но и все его связи в моём лице.

Тимоха слушал, приоткрыв рот. С каждым моим словом физиономия его становилась всё более счастливой.

— Только, Тимофей, ты губу-то раскатывать погоди, — пришлось добавить ложку дёгтя в эту бочку романтического мёда. — Есть одна закавыка. Вы с ней разной веры. Ты православный, она иудейка. И пока так остаётся, венчать вас никто не станет. Ни один батюшка. Хоть ты тресни.

Тимоха нахмурился, засопел, переваривая.

— Так это… — начал он неуверенно. — Стало быть, всё равно получается никак нам вместе не быть?

— Отчего же никак? Погоди ты причитать. Способ есть. Рахили Соломоновне придётся креститься. Принять православие. Иначе — только жить невенчанными. Для неё это позор, для тебя срам, а детей ваших будут считать невесть кем. Да и не допустит Соломон Маркович такого непотребства.

Вахмистр помрачнел.

— Креститься, — повторил он тихо. — Это ж ей от своих отречься. От отца, от веры, ото всего.

Именно в этом и была основная проблема. Не в доме, не в прислуге, не в приданом. Для Соломона отдать Рахиль за казака — полбеды, с этим старый лис, чую, смирился. А вот крещение единственной дочери — совсем другая история. Для еврея это не свадьба, а маленькие похороны.

— Ничего, Тимофей, — похлопал я пластуна по плечу. — Всё решится. Захотят двое — договорятся. А не захотят — значит, не судьба. Только, сдаётся мне, барышня твоя человек решительный. Если уж полюбила, то и на крещение пойдёт.

Пластун посмотрел на меня с такой надеждой, будто я ему разом все преграды пообещал снести.

— Думаете, Павел Саныч?

— Уверен.

Он тут же приосанился, расправил плечи. На лице проступило что-то похожее на осторожное счастье, которое казак попытался спрятать под привычной суровостью. Получилось скверно.

— Ладно, — буркнул он. — Только дом всё равно нам ни к чему. Жить будем тут, на лесопилке. Я вас без присмотра оставить никак не могу.

Я молча кивнул, а про себя подумал — Тимоха ещё не знает, что жить он будет и не в городе, и не на лесопилке. А где-нибудь в Аргентине. Как конечная точка она нам должна подойти. Но до Аргентины ещё придётся в Шанхае покрутиться.

На том с матримониальными страданиями вахмистра мы временно закончили. У меня оставалась куча других дел, а времени — всего ничего. И перво-наперво надлежало устроить казакам разгрузочный день.

Шаховская ясно сказала на совещании — семёновцев надо свозить к мадам Розе, пусть спустят пар, покуда не наделали глупостей с нашими девицами. Думаю, тянуть смысла нет. Они вон как раз отмылись, наелись, маются от безделья.

Правда, отправлять всю полусотню разом будет, мягко говоря, неразумно. Боюсь, такого заведение мадам Розы не переживёт. Буду «выгуливать» их партиями, по десять человек. В первую очередь самых молодых и горячих.

Кандидатов выбирали вместе с Никифоровым. Урядник знал своих людей как облупленных.

— Этого, — тыкал он пальцем, обходя двор. — И этого. Гнатку обязательно, а то он на кухне вокруг Дарьи то и дело круги нарезает, скоро в полу тропинку протопчет. Митяя. Сёмку с братом.

Набралось ровно десять человек. Молодые, крепкие, при виде предстоящего мероприятия заметно повеселевшие.

Оставался вопрос — как их везти. Верхом отправлять не дело. Туда-то доедут, а обратно? Возвращаться эти голубчики будут сильно навеселе, и половина попросту свалится с сёдел где-нибудь на Пристани. Ищи их потом по сугробам.

К счастью, теперь у меня был выбор транспорта. Пролётка с Марусей и старые розвальни с той самой многострадальной кобылой, что таскала меня на шпальный двор.

Кобылу вывели из-под навеса. Она подняла голову, оглядела всех присутствующих трагичным взором, потом покосилась на меня. В её взгляде отчётливо читался ничем не прикрытый укор — «что ж ты, князь, такой сволочью бессердечной оказался? Опять работать заставляешь».

— Не смотри так, — сказал я лошади. — Дело-то доброе. Считай, везёшь людей к счастью.

Кобыла презрительно фыркнула. Счастье казаков её явно не трогало. А вот количество пассажиров — очень даже. Мне в какой-то момент показалось, она реально их пересчитывает. Потому как начала упорно делать вид, будто сил у неё не осталось совсем. Того и гляди околеет.

В итоге в пролётку с Еремеем впихнули пятерых, на розвальни уселись остальные. Сопровождать компанию я отрядил Гастона. Не потому что казакам грозила опасность, а на всякий случай. Мало ли, десять подвыпивших семёновцев в городе — это, знаете, само по себе стихийное бедствие. Если что, француз будет держать их под контролем.

Еремею велел после того, как отвезёт казаков, ехать к Соломону Марковичу и ждать Шаховскую с Манью. Один чёрт парни до утра не освободятся. А розвальни те возле заведения постоят, никуда не денутся. Если что, тот же Пашка Веретенников за ними присмотрит.

Оставалась одна формальность.

С мадам Розой у нас был договор, давний и крепкий. Но если к ней явятся десять незнакомых казаков без единой бумажки — выйдет конфуз.

Поэтому снова поднялся в контору и черкнул короткую записку.

Мол, уважаемая мадам Роза, податели сего — мои люди с лесопилки. Прошу принять по нашему обычному уговору и записать на мой счёт. Ведут себя пусть смирно, а ежели кто из них учинит непотребство сверх оплаченного, гоните в шею и сообщите мне. Отдельно просил приглядеть, чтоб хлопцы не перебрали лишнего и наутро могли самостоятельно сесть в сани. Ну или хотя бы лечь.

Запечатал, вручил французу, чтобы он отдал послание хозяйке борделя. Потом напоследок выступил с короткой речью перед счастливыми семёновцами.

— Братцы, надеюсь, не посрамите вашего князя. Ведите себя прилично, не допускайте того, за что потом будет стыдно. Вы теперь люди служилые, законные. Опозоритесь — я буду очень, очень сильно злиться. А злой князь Арсеньев — это ещё надо пережить.

Угроза подействовала. Десяток притих, посерьёзнел. Ненадолго, конечно, но хоть до города доедут смирно. А там, если что, Гастон быстро их образумит.

Проводив кавалькаду за ворота, я вернулся к делам, которые, как назло, всё не кончались и не кончались.

Для начала занялся Тимофеем. Пластун за день набегался, накомандовался, наволновался из-за Соломона и Рахили — самое время отправить его туда, где ему по-хорошему полагалось быть уже два часа назад. В лазарет.

На удивление, вахмистр даже не упирался. То ли на самом деле устал, то ли мысли о будущей женитьбе так его озадачили, что спорить не осталось сил. Тимоха дошёл до медчасти сам, без конвоя в моём лице, чем несказанно удивил Лебедева, который крутил рядом в ожидании планового осмотра.

Как только казак вернулся в палату, Сергей Петрович тут же занялся делом. Долго мял пластуна, щупал, заставлял поворачиваться. Потом хмыкнул и вынес вердикт — швы держатся отлично, воспаления нет, дело идёт на поправку куда быстрее, чем он смел надеяться. Правда, тут же добавил, что это не заслуга самого Тимохи, который скачет по двору вопреки всем запретам, а исключительно снадобий мастера Шэня. Не будь их — валялся бы наш герой пластом ещё дней десять.

В общем, доктор остался доволен. А это уже хорошо.

Оставив вахмистра под присмотром Лебедева, я вышел во двор и наконец-то смог просто постоять, посмотреть на тёмное звёздное небо. Без спешки, без дел, без очередного «пожара», который надо тушить.

Двор жил своей вечерней жизнью. Общинники уже разошлись по баракам, только за баней всё ещё дымил горн. Коваль второй день работал с казачьими лошадьми.

Постоял, потупил, подышал воздухом, потом решил заняться бумагами. Отправился в офис, зажёг лампу, разложил перед собой селивановские талмуды и принялся сводить, во что мне обошлась вся эта эпопея с казаками.

Цифры выходили внушительные. Договоры, кормовые, две с лишним тысячи Юаню, тулупы, сено, овёс, ковка, жалованье на пятьдесят два рта. Прибавить сюда бордель и прочие мелочи — картина складывалась такая, что впору хвататься за сердце.

Но я не хватался. Наоборот, считал с удовольствием.

Потому что за все эти траты мне досталось то, чего нынче в Харбине не купишь ни за какие деньги. Полсотни обученных, преданных казаков. Законных. Хорошая инвестиция. Из тех, что окупаются не сразу, зато потом — стократ.

Просидел я так примерно час. За окном совсем стемнело, двор окончательно опустел, только караульные перекликались у ворот да похрапывали лошади под навесом.

Внезапно дверь скрипнула. Я поднял голову. На пороге стоял Шэнь. А он так-то без крайней нужды из своей мастерской не вылезет. Значит, у него ко мне имеется серьёзное дело.

— Мастер Шэнь, — я отложил карандаш. — Проходите. Случилось что-то?

Старик остался стоять в дверях. Смотрел на меня спокойно и внимательно.

— Ничего не случилось, князь, — ответил он тихо. — Пока.

— Пока? — уточнил я.

— Внучка моя уехала мерить платье, я слышал. А завтра тебе с ней предстоит посетить приём у губернатора. Ты сам понимаешь, это на самом деле очередной шаг к тому, чтобы Манью стала женой Бао Гуйцина.

— Мастер Шэнь…

— Подожди, князь. Я не спорить пришёл, — перебил старик. — А предупредить. Если ты и вправду отдашь Манью за губернатора, такое решение будет иметь последствия. Она его отравит.

Сказано это было совершенно буднично, будто речь идёт не об убийстве чиновника, а о том, какую кашу готовить на утро.

Старик высказался, легонько поклонился, развернулся и вышел из офиса.

Зашибись поговорили.