Глава 10

Девушка нас, конечно, тоже увидела. Как не увидеть. Посреди царства кружев и кисеи торчал я в лаковых штиблетах, которые слепят своим блеском при малейшем движении, а рядом возвышался Тимоха — здоровенный, в шинели, с выражением лица приговорённого к смертной казни.

Рахиль на секунду замерла. Ровно на секунду. Потом на её лице проступила улыбка, которую при всём желании не спрячешь. Улыбалась она, надо заметить, не мне.

— Павел Александрович, господин вахмистр, — произнесла девушка, чуть склонив голову. — Какая неожиданность. Рада встрече.

— Взаимно, Рахиль Соломоновна, — ответил я и за себя, и за Тимоху, потому как пластун окончательно впал в прострацию. Он только пялился на дочку Блауна восторженным взглядом.

Из-за плеча девушки выступила вторая особа. Дама в летах, крепко сбитая, в тёмном платье с глухим воротом и распахнутом пальто такого же тёмного цвета. Взгляд цепкий, губы поджаты. Явно из тех почтенных тёток, которых приличные семейства приставляют к незамужним барышням, чтобы те не оставались наедине со всякими сомнительными личностями в неурочный час. Компаньонка, одним словом. Или дальняя родня, что в данном случае одно и то же.

Я вежливо ей поклонился. Дама ответила сдержанным кивком и тут же принялась изучать вахмистра так пристально, будто прикидывала, не стащит ли он со стойки отрез ткани.

— Софья Ильинична, — представила её Рахиль. — Моя троюродная тётушка.

— Очень приятно, — я сделал лёгкий кивок в сторону хмурой особы.

Тётушка молчала. Приятно ей, судя по всему, не было ни разу.

Зато с Тимохой в это время творилось нечто занимательное.

Вахмистр, обнаружив, что бежать ему некуда, а избрать глухонемого идиота глупо, попытался принять вид молодцеватый и бравый. Расправил плечи, подкрутил ус, вытянулся во весь свой немалый рост. Получилось внушительно. Ровно до того момента, пока он не задел локтем стойку с лентами.

Стойка качнулась. Тимоха дёрнулся её поймать, зацепил вторую. Катушки посыпались, раскатились по полу яркими змейками.

— Тьфу ты… — пробормотал пластун, багровея. — Вот же… прощения просим.

Он рухнул на колени и принялся сгребать ленты своими лапищами, которые для такого дела приспособлены примерно как кувалда для вышивания. Ленты выскальзывали, путались, цеплялись за пальцы. Тимоха сопел, пыхтел и делался всё краснее.

Рахиль наблюдала за этим бедствием с таким нежным вниманием, что мне даже неловко стало. Будто подсматриваю за чем-то, для чужих глаз не предназначенным.

— Не утруждайтесь, Тимофей Ильич, — мягко сказала она. — Право, приказчица сама справится.

Дочка ростовщика покрутила головой по сторонам, явно выискивая ту самую приказчицу, о которой шла речь.

— Дык это… рассыпал же, — буркнул вахмистр, не поднимая головы. — Непорядок.

— Оставьте. — В голосе девушки прибавилось теплоты. Ещё немного, и на улице начнёт таять снег. — Вы так все катушки перепутаете, а барышне потом разбирать.

Тимоха замер. Осознал, что стоит на карачках посреди бабьего магазина и путается в лентах на глазах у той единственной, перед кем ронять достоинство ему хотелось меньше всего. Медленно поднялся. Отряхнул колени. Уставился в пол.

Я деликатно кашлянул в кулак, изо всех сил стараясь не заржать в голос.

Софья Ильинична поджала губы ещё сильнее. Похоже, здоровенный казак, громящий торговое заведение, в её табели о рангах женихов занимал место где-то между беглым каторжником и цыганом.

— Впрочем, оставим ленты, — я решил спасать положение. — Рахиль Соломоновна, признаться, вы появились как нельзя кстати. Мне нужна помощь. Надо срочно выбрать наряд для моей подопечной. Манью, китаянка. Вы, наверное, о ней слышали. А я, знаете, в выборе женских нарядов полный профан.

— О, конечно. С удовольствием, — оживилась девушка. — Когда требуется платье?

— К субботе. — Я развёл руками. — Губернатор даёт приём, мы приглашены, а вывести девицу в свет мне решительно не в чем.

Рахиль улыбнулась, на сей раз мне.

— Вот, значит, что привело князя Арсеньева в такое неподходящее для него место. — Она обвела рукой торговый зал. — А я всё гадала, какая нужда занесла вас к кружевам.

— Нужда самая отчаянная, — тихо рассмеялся я.

— Что ж, помогу. С удовольствием. — Темноглазая красавица окинула меня оценивающим взглядом, будто прикидывала уровень моей платёжеспособности. — Только сразу скажу: готовое здесь Манью не подойдёт. У неё сложение особенное, тонкая кость, а всё, что тут висит, шито на дам покрупнее. Нужна модистка. Есть у меня одна на примете, мастерица, за ночь перекроит и подгонит. Пришлите Манью ко мне через пару часов, я сама её отвезу и прослежу, чтоб не напортачили.

— Рахиль Соломоновна, вы меня спасаете.

— Пустое. — Она чуть повела плечом. — Женщине наряжать другую женщину — одно удовольствие. Тем более к такому случаю.

Софья Ильинична за её спиной издала тихий звук. То ли кашлянула, то ли выразила своё отношение к происходящему. Разобрать не удалось.

Рахиль даже бровью не повела. Вместо этого повернулась к Тимохе.

— А вы, Тимофей Ильич, тоже будете на приёме?

Прозвучало это… по-особенному. Вроде бы обычный вопрос, но задан он был с таким тщательно скрываемым интересом, что даже я, человек посторонний, всё уловил. Что уж говорить про Софью Ильиничну, которая при этих словах подопечной вся подобралась, как кошка перед прыжком.

Тимоха, к слову, вопрос уловить не сумел. Или сделал вид, что не уловил. С этого станется.

— Дык… эта… — Вахмистр потоптался на месте. Крякнул. Пожевал ус. — Как князь распорядится. Куда князь, туда и я. Служба.

— Служба, — повторила Рахиль, в голосе её мелькнуло что-то, похожее на разочарование. — Разумеется.

— А чего? — Тимоха, наконец, сообразил, что ответил как-то не так, и попытался исправиться. — Ежели надо, дык я завсегда. Могу и на приём. Я это… в приёмах-то не силён, врать не буду. Но постоять умею. Меня хоть куда поставь, я постою.

Он выдал эту тираду и умолк, явно довольный, что выкрутился.

Я начал тихо похрюкивать, потому что сдерживать смех было всё сложнее. Тут же получил подозрительный взгляд Софьи Ильиничны, усомнившейся в здравомыслии князя.

Рахиль же, вопреки всему, посмотрела на моего косноязычного вахмистра так, будто он сейчас продекламировал ей поэму. С нежностью и, кажется, с умилением.

— Уверена, вы прекрасно постоите, Тимофей Ильич, — совершенно серьёзно сказала она.

— Дык а как же, — приосанился Тимоха. — Стоять — оно дело нехитрое.

Софья Ильинична за спиной племянницы закатила глаза к потолку, беззвучно зашевелила губами. Не иначе, молилась. Или проклинала. С такого расстояния не разобрать.

Рахиль вдруг мечтательно вздохнула, обвела взглядом магазин — рулоны, кружева, ленты, которые Тимоха так и не собрал до конца.

— Хорошо тут, правда? — произнесла она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я вот всегда думала: как это, должно быть, славно — ходить по лавкам вдвоём. С мужем. Выбирать материю, спорить о цвете, о фасоне… Он ворчит, что дорого, а сам несёт покупки. — Девушка бросила короткий взгляд на вахмистра. — Хороший муж, солидный, надёжный. Чтоб плечо было, на которое опереться можно.

Тимоха от этих слов заметно напрягся. Насторожился. Почуял, что разговор куда-то не туда сворачивает, а куда именно — понять был не в силах.

— Оно, конечно, — осторожно согласился пластун. — Дело хорошее. Муж — это… того. Нужное дело.

Я закусил щёку изнутри. Ещё немного, и не выдержу.

— Пойдёмте, князь, — сжалилась наконец Рахиль, видя, что вахмистр вот-вот пустит корни в пол от напряжения. — Покажу, что тут есть приличного. Хоть материю для Манью подберём, а по поводу фасона мы уже с модисткой решим.

Она направилась вглубь лавки. Софья Ильинична двинулась следом, не забыв напоследок одарить Тимоху взглядом, каким провожают подозрительную личность в людном месте, попутно придерживая рукой кошелёк.

Я пошёл за дамами. Тимоха с видом мученика топал за мной.

Ещё около часа мы блукали по магазину, меж стеллажей, Рахиль щупала ткани, разглядывала их на свет. Некоторые откладывала в сторону, от других отказывалась сразу. Я активно ей поддакивал и старался иметь умный вид, хотя на самом деле чувствовал себя полнейшим кретином. Про вахмистра вообще молчу.

В итоге дочь ростовщика выбрала самую подходящую, по её заверению, ткань. Плотный шёлк глубокого нефритового оттенка, с чуть заметным холодным отливом, который менялся, стоило повернуть отрез к свету. Гладкий, тяжёлый, струящийся крупными красивыми волнами. Рахиль приложила его к своей руке, потом отвела, прищурилась.

— Вот это, — сказала она уверенно. — Манью смуглая, черноволосая. Яркое перекроет её красоту и будет выглядеть вульгарно, пастель сделает бледной как поганка. А этот цвет подчеркнёт и кожу, и глаза. И статус.

Я кивнул с видом знатока. Про себя отметил — а девчонка-то соображает. Не только в фасонах разбирается, но и сразу прогнозирует, как в этом платье Манью будет держаться. Мыслит на два хода вперёд, вся в отца.

Потом Рахиль велела приказчице отобрать ещё какой-то мелочи. Тут я окончательно потерялся. На прилавок легли ленты, тесьма, горсть перламутровых пуговок, кружевная полоса и нечто воздушное, чему я даже названия не знал. Какие-то бантики, оборки, финтифлюшки. Я честно попытался уследить за данным процессом, в итоге плюнул на второй позиции и просто оплатил всё, что мадемуазель Блаун наметила. В конце концов, каждый должен заниматься своим делом. Моё дело — раскошелиться.

Вышли на улицу все вместе.

Ткань и мелочь Рахиль забрала с собой сразу.

— Так надёжнее, — пояснила она. — Модистку я вызову к себе, дома и займёмся. Тащить Манью через полгорода незачем, к тому же по такому морозу. Присылайте её ко мне, князь, всё сделаем. Но не позже чем через час. Уже двух часов у нас нет. К утру будет готово платье, за которое вам краснеть не придётся.

— Не знаю, как вас благодарить, Рахиль Соломоновна, — искренне высказался я.

— Придумаете, — улыбнулась она. Затем повернулась к Тимофею и добавила уже мягче: — До завтрашнего вечера, господин вахмистр.

Тимоха что-то невнятно пробубнил в ответ. Не то попрощался, не то поперхнулся воздухом.

Дамы уселись в поджидавший их экипаж. Софья Ильинична напоследок ещё раз смерила пластуна презрительно-подозрительным взглядом и захлопнула дверцу.

Мы с Тимохой забрались в пролётку. Ерёма тряхнул вожжами, Маруся тронулась с места.

Некоторое время ехали молча. Пластун сидел красный, насупленный, глядел прямо перед собой и о чём-то напряжённо думал. Я его не трогал, наблюдал краем глаза. Потом всё же не выдержал.

— Тимофей.

— Чего?

— А ты жениться-то готов?

Вахмистра будто прострелило. Он дёрнулся, повернулся ко мне. Глаза у него сделались круглые, ошалелые.

— Э-э… это вы к чему, Павел Саныч?

— К тому. Не придуривайся. Ты не слепой, я не слепой. Девица по тебе сохнет, да так, что сам Соломон Маркович это видит. Ты тоже по ней убиваешься втихаря.

Тимоха засопел ещё громче. Отвернулся. С минуту молчал, а потом совершенно серьёзно ответил.

— Готов, ваше сиятельство. Чего уж. Не мальчик. Рахиль Соломоновна мне и правда дорога. Как вижу её, в чистого юродивого превращаюсь. И ничего с этим поделать не могу. Токма кто ж мне её отдаст-то, ваше сиятельство? Вот в чём загвоздка.

— А в чём препятствие? — изобразил я из себя дурачка.

— Дык это… — Пластун поморщился, будто разжёвывал что-то горькое. — Она ж еврейка. А я казак. У них своё, у нас своё. У Соломона Марковича небось жених припасён, из своих, из уважаемых. С деньгами, с домом. А я кто? Служивый. Ни кола ни двора, одно жалованье да шашка. К тому же сами знаете, не шибко потомки Моисея любят нас, казаков. Ну и мы их, понятное дело, не жалуем.

Он проговорил это всё разом, без запинки. А значит, думал не раз, но озвучил сейчас впервые.

— С Соломоном решить можно. Ты своих не боишься? — спросил я. — Казаки народ упёртый. Скажут — взял в жёны еврейку, отвернутся.

Тимоха хмыкнул.

— Раньше — отвернулись бы, — согласился он. — Осудили. А нынче… — Вахмистр повёл могучим плечом. — Нынче, ваше сиятельство, вся жизнь кувырком пошла. Империи нет. Живём на чужбине, только благодаря вам китайцам в ноги не кланяемся. Всё поменялось, всё не по-старому. Так чего бы и этому не поменяться? Ежели человек хороший, дык какая разница, какому он богу молится.

Я посмотрел на него с уважением. Вот тебе и косноязычный Тимоха, который в магазине двух слов связать не мог. А по сути сказал такое, до чего иной профессор не доберётся.

— Мудро…

— Дык жизнь научила, — буркнул пластун и опять уставился на дорогу.

Больше мы к этой теме не возвращались. Но по лицу вахмистра было видно — он крепко задумался о реальной перспективе жениться на Рахиль.

До лесопилки добрались уже в сумерках.

Во дворе, у самого крыльца конторы, стоял знакомый наёмный экипаж. Я сразу понял, кто пожаловал, и, признаться, обрадовался. Раз Соломон здесь и ждёт — значит, есть новости. Учитывая, куда он ездил после обеда, новости эти меня интересовали чрезвычайно.

Пролётка встала. Я спрыгнул на снег. Следом начал вылазить Тимоха.

Ровно в этот момент на крыльце появился наш гость — сам господин Блаун.

Вахмистр уже спустил ногу на землю, поднял голову, увидел Соломона Марковича — резко замер. А потом совершенно неожиданно развернулся обратно к пролётке. С явным намерением залезть внутрь и уехать куда подальше.

Я аж остолбенел.

Тимофей Гардеев, человек, который на японские винтовки шёл не моргнув глазом, который в одиночку резал часовых во время войны, этот самый Тимофей при виде тщедушного старого еврея с перепугу исполняет чёрт знает что.

— Тимофей, — тихо окликнул я пластуна. — Ты куда собрался?

Пластун снова замер. Крякнул. Медленно, с видом человека, идущего на плаху, развернулся обратно.

— Никуда, — буркнул он. — Хотел проверить, не забыли ли чего.

— Не забыли, — хмыкнул я, уже не скрывая своей реакции.

Соломон между тем уже спускался с крыльца нам навстречу. Шёл он не спеша, с достоинством, а по лицу его расплывалось выражение сытого, довольного кота.

— Ай, князь! — развёл он руками. — Наконец-то. Я вас тут, знаете, заждался. Хотя ждать хорошего человека — это тоже своего рода удовольствие.

— Соломон Маркович, вы прямо от Юаня? — сходу начал я о самом главном.

— От него, от него. — Ростовщик хитро прищурился. — И спешу обрадовать: дело сделано.

— Подписал?

— А куда б он делся. — Блаун понизил голос, чтобы слышал только я. — Всё, как вам и говорил. Нужный человечек отнёс бумагу, полковник черкнул свой оттиск, даже не поморщился. Более того, вцепился в это дело обеими руками. Обрадовался, что может лично услужить князю Арсеньеву, а потом отчитаться губернатору о добром деле. Список вашей вспомогательной команды готов. Люди числятся по военному ведомству, лошади и винтовки записаны за гарнизоном. Кстати, по бумагам их значится не четыре, а ровно пятьдесят. Осталась сущая ерунда — оформить бумаги до конца, внести кормовые в казну да отдать положенное тем, через чьи руки всё прошло.

— И во сколько встанет эта ерунда?

— Две тысячи триста даянов. — Соломон вздохнул, будто у него самого эти деньги вынимали из кармана. — Плюс кормовые за каждую душу, но это уже помесячно, в казну, по числу людей и коней. Дорого, я знаю. Но, князь, поймите: вы купили не бумагу, а то, благодаря чему ваши казаки теперь не мятежники и не заговорщики, а законная охрана участка. За такое и три тысячи не жалко.

— Конечно, вы полностью правы, — поддержал я ростовщика. — За деньги нет ни малейшего переживания. Главное, что теперь всё правильно и по закону. Деньги отдам вам прямо сейчас. Вы передадите. Спасибо, Соломон Маркович. От всей души.

— Пожалуйста. — Ростовщик усмехнулся, потом перевёл взгляд за моё плечо, туда, где мрачной глыбой возвышался Тимофей.

Физиономия старого лиса приобрела совершенно особое выражение. Такое, знаете, с ноткой лёгкого, но искреннего сожаления.

— Господин вахмистр, — протянул он. — А вы, гляжу, выглядите гораздо здоровее, чем в прошлый раз.

Сказано это было тоном человека, которому очень жаль, что Тимофей всё-таки не отдал концы.

— А ведь у меня к вам разговор, господин вахмистр, — продолжил Соломон, не сводя с пластуна цепкого взгляда. — Давайте-ка мы с вами побеседуем.