Глава 14

Проснулся я от того, что кто-то очень настойчиво тряс меня за плечо и говорил при этом голосом Тимофея. Взволнованным, надо отметить, голосом. Даже, пожалуй, испуганным.

Точнее, голос я узнал не сразу. Сначала выслушал причитания «ой, батюшка родимый, что же вы так неаккуратно». Первые минут пять с узнаванием вообще была большая проблема.

В голове стоял чугунный гул, будто там всю ночь работал очень энергичный кузнец. Во рту ощущалась мерзость, подозрительно похожая на кошачье дерьмо, язык присох к нёбу намертво. Не то чтобы мне приходилось пробовать отходы кошачьей жизнедеятельности, но подозреваю, именно таковыми они являются на вкус.

Я попробовал открыть глаза. Свет тут же ударил по всем нервным окончаниям, висок прострелило болью, в затылке ухнуло. Веки сами собой моментально зажмурились обратно.

— Ваше сиятельство. Павел Саныч. Живой? — продолжал вопрошать Тимохин голос.

Вахмистр мой казался сильно расстроенным, но я упорно не понимал почему. Причём этих «почему» было несколько. Почему он меня будит? Почему он так нервничает? А самое главное — почему я чувствую себя как человек, которого похоронили, выкопали, потом снова похоронили, попрыгали сверху и только потом позволили вылезти наружу?

— Не уверен, — просипел я, продолжая жмуриться. — Дай воды.

К губам поднесли стакан. Вцепился в него обеими руками и выхлебал залпом. Полегчало ровно настолько, чтобы со второй попытки всё-таки разлепить веки.

Первая мысль — какого хрена? Место, в котором нахожусь, вообще ни разу не похоже ни на мой кабинет, ни на лесопилку в целом.

Потолок чужой. Высокий, с лепниной, с хрустальной люстрой посередине. Кровать подо мной — широкая, мягкая, с балдахином, каких на лесопилке отродясь не водилось. Обои, ковры, тяжёлые портьеры на окнах.

Надо мной нависал Тимофей. Взъерошенный, встревоженный, в шинели, застёгнутой на одну пуговицу ниже положенного. Видимо, одевался вахмистр в дикой спешке.

Смотрел он на меня со странной смесью облегчения и осуждения.

Я медленно принял сидячее положение. Мир качнулся, поплыл, потом нехотя встал на место. К горлу подкатила тошнота.

Судя по всему, классическое похмелье в самом ярком его проявлении.

Твою ж мать…

Вообще, в прошлой жизни с алкашкой у меня отношения были сложные. Пьянел я долго и тяжело, она меня почти не цепляла. Но если уж зацепила — тушите свет.

Гулял я всегда с размахом, на кураже. Хрен остановишь. Из разряда — начал пить в Москве, на следующий день проснулся на Мадагаскаре. Как долетел и почему — ни единого воспоминания. Подробности потом узнавал от перепуганного персонала отеля. Когда у человека свой самолёт, а он у меня был, кто же ему помешает в пьяном угаре мотаться по всему миру.

Поэтому в последние годы старался не прибухивать особо. А теперь, значит, развязался.

— Тимофей, — осторожно спросил я. — Как меня сюда занесло и где мы?

Вахмистр помолчал. Пожевал ус. Потом всё-таки ответил.

— Вы в «Модерне», Павел Саныч. А вот как вас сюда занесло… Вообще Еремей привёз, насколько мне известно. Только на кой чёрт вам понадобилось ехать в гостиницу… — вахмистр развёл ручищами, напоминая очень большую и очень расстроенную мамашу. — Тут затрудняюсь сказать. Но мнение со стороны слышал. Говорят, вам сильно хотелось продолжения банкета. Вы так и кричали — требую продолжения банкета. Коридорный сказывал. Вы этими криками разбудили половину гостей.

— Прекрасно… — застонал я. — Просто замечательно… А что ещё сказывали?

Тимофей помрачнел сильнее прежнего, хотя казалось — дальше некуда. Видимо, ситуация и правда очень поганая.

— Так многого не знаю, ваше сиятельство. Дюже вы напугали обслугу гостиницы. Они теперь как вашу фамилию слышат, так заикаются. Коридорный разговорился исключительно по той причине, что я ему руку грозился сломать. И колено прострелить. — Пластун протяжно вздохнул. — Говорят, вас вчера не вытолкали взашей, уж простите, только потому что вы князь Арсеньев, а фамилия эта нынче всему Харбину известная. Это сначала, когда только приехали. А потом по другой причине. Вы обещали гостиницу закрыть, персонал сгноить в остроге, если они вас слушаться не будут. Взяли в ресторане вилки со стола и…

Тимоха замялся.

— И потом их в обслугу кидали. Дюже обиделись, что они вас не уважают. А ещё… — казак снова пожевал губами, — кое-что слыхал прямо на улице.

— В смысле на улице? — я напрягся, ожидая самого худшего. — Я что, по улицам ещё бегал? Ты рассказывай по порядку давай.

— Так чего по порядку? Порядок простой. Около часа назад на лесопилку Еремей Манью привёз. Одну, без вас. Я к ней — где князь? А она мне так спокойненько: князь, говорит, в «Модерне» почивает. Устал, дескать, после приёма. И улыбается. Знаете, как она умеет. Аж зубы сводит от той улыбки.

— Дальше.

— А дальше, ясное дело, я оделся, Сергея Петровича с дороги отодвинул и сюда бегом. Всё с тем же Еремеем. — Пластун потёр лоб. — И вот пока ехал… на перекрёстке у Пристани остановились, пропускали телегу. А рядом две дамочки стоят, из благородных. Они про ваше сиятельство говорили. Да…

Тимоха грустно посмотрел мне в глаза, размышляя, добивать князя или нет. Похоже, слухи по городу уже пошли волной. И волна эта точно не морская. Скорее похоже на прорыв канализации.

— Что говорили? Не томи, Тимоха! — поторопил я вахмистра.

— Дык знамо дело, ваше выступление на губернаторском приёме обсуждали. — Тимофей посмотрел на меня в упор. — Одна другой втолковывает: представьте, говорит, душенька, этот молодой князь пустился в пляс посреди залы! Кричал что-то, песни чудные пел. Всё уверял, что у губернатора не приём, а тоска зелёная. Требовал цыган. Мол, князь я или не князь. Подайте цыган. Подайте медведя… А потом чуть ли не вприсядку пошёл. И в самом конце, говорит, увёз свою китаянку в «Модерн». Их видел весь честной народ.

Я рухнул обратно на подушку, уставился в потолок. Башка соображала с трудом, но даже этого хватило, чтобы понять — теперь князь Арсеньев реально гвоздь вчерашнего вечера.

Похоже, сгубило меня шампанское. А вернее, его количество. Так-то я сторонник крепких напитков. Водочка там, вискарик. С них меньше кроет. Чёртовы пузырики…

Игристое оказалось сильнее молодого тела князя. Вылакал я его немало и в итоге получилось как в одной известной игре. Арсеньев засыпает — просыпается Серёга Инженер. А Серёга, тот да. Ему точно на приёме было скучно.

Я попробовал вспомнить своё сольное выступление. Хрен там. Башка гудела невыносимо. Последнее, что выдал мой мозг, — я и Манью пьём шампанское уже просто так, а не наперегонки. Видимо, в какой-то момент наша дуэль превратилась в банальную пьянку. А дальше… дальше туман. Какие-то лица, музыка, чей-то смех. Кажется, я и правда что-то пел. Кажется, даже неплохо.

Потом чернота. Провал.

— А Манью? — спросил я, продолжая пялиться в потолок. — Что-то рассказывала? Я, видимо, в «Модерн» приехал, чтобы дальше гульбанить. Она где была?

Тимоха смущённо отвёл взгляд, а потом выдал такое, от чего я не просто сел, а буквально вскочил с кровати, мгновенно забыв про собственное похмелье.

— Так с вами и была. Коридорный сказал, китаянка как в номер вошла, только утром его и покинула. Вы вместе с ней прибыли. Сначала в ресторане отдыхали, потом потребовали самую лучшую комнату. Туда же заказали водки и еды. А потом всё… Больше никого к себе не пускали…

Вахмистр тяжело вздохнул.

— Об этом к обеду вся Пристань будет знать, Павел Саныч, а к вечеру — весь город. Только вот чего не пойму…

Казак почесал затылок, тихонько крякнул.

— Вы еле живой, а Манью на лесопилку приехала бодрая, здоровая. Будто и не пила вовсе…

— Стоп! — я поднял руку, останавливая Тимохин монолог. От резкого движения тут же в башке раздался весёлый колокольный звон. — Ты уверен, что эта девица чувствует себя хорошо?

— Конечно уверен, Павел Саныч, — пожал плечами Тимофей. — Помятая маленько, это да. Не без того. А чтоб как вы — точно нет. Стоит ровно, говорит складно, глазами не косит. Свежая, одним словом.

Я медленно опустился обратно на кровать. Замер, глядя в одну точку. До меня начал доходить смысл всего происходящего.

— Вот дрянь, — восхищённо протянул вслух. — Вот же дрянь.

— Кто? — не понял Тимофей.

— Манью, Тимоха. Эта китайская стерва. Она же меня просто использовала!

Вахмистр непонимающе хлопал глазами. Он никак не мог сообразить, о чём идёт речь. А вот я как раз наоборот. Прекрасно выстроил в гудящей голове картинку.

Не было никакого яда. И не собиралась Манью никого травить. Отравление — это была наживка. Красивая, отлично сработавшая наживка, которую мне подбросили.

На самом деле китаянка и не думала никого убивать. Ей нужно было совсем иное. Ситуация, после которой Бао Гуйцин будет вынужден отказаться от брака. А что самое лучшее в данном случае для молодой девицы? Вернее, самое худшее? Позор. Утрата девичьей чести на глазах у всего города.

Незамужняя барышня, которая укатила в гостиницу с молодым мужчиной и провела там ночь, — это уже клеймо. Несмываемое.

Для воплощения плана внучке травника требовалось всего ничего. Ей нужен был мужчина, с которым не стыдно и не страшно провернуть подобное. Который не воспользуется ситуацией. Короче — человек, которому она доверяет.

И этим человеком оказался я.

Вот для чего вся эта дурь с шампанским. Не для того, чтобы подобраться к губернатору, — а чтобы напоить меня. Довести до кондиции. До состояния, в котором я сам, добровольно, с песнями и плясками, повезу стерву в гостиницу на глазах у всего высшего общества.

Да, план китаянки был несовершенен и зависел от многих факторов. Я мог не пить, мог даже не вспомнить о предупреждении Шэня. Но, уверен, когда я уже изрядно наклюкался, девица меня грамотно направила в нужное русло. При этом сама она пила гораздо меньше, чем показывала. Либо… Китаянка работает с травами. Могла прихватить какой-нибудь порошочек типа активированного угля и с его помощью держать своё состояние под контролем.

Гениально. Просто гениально.

И вся эта операция была организована с одной-единственной целью. Чтобы губернатор Бао Гуйцин, узнав, где и с кем провела ночь его будущая невеста, брезгливо поморщился и вычеркнул Манью из списка. Навсегда. Потому что вслух сановник не может озвучить, почему хочет жениться именно на этой девке. Для всех он просто увлечён. А значит, женитьба ляжет позором и на него самого.

— Павел Саныч, — осторожно подал голос Тимофей, наблюдавший за сменой выражений на моём лице. — Вы это… в порядке? То гневаетесь, то улыбаетесь… Оно вроде и не к месту улыбаться-то.

— В полном порядке, Тимофей, — ответил я. — Просто поражаюсь коварству одной китайской дряни. Надо же. На свою репутацию даже наплевала, лишь бы получить желаемое.

— Ваше сиятельство, — Тимоха смущённо кашлянул в кулак, — а желаемое — это, значится, вы?

— Нет, Тимофей. В чём и суть. Думаю, Манью просто хотела избавиться от губернатора, который сильно жаждет на ней жениться. Я ей в качестве мужа не нужен. Ей никто не нужен. Уверен, она хочет самостоятельности. Выждет сейчас некоторое время, потом заберёт кое-какие вещички, хранящиеся у меня в сейфе, и двинет в Шанхай. Одна. Ну, может быть, Шэня прихватит.

— В Шанхай? — искренне удивился казак. — На кой ляд ей Шанхай, Павел Саныч? Где ж это видано, чтобы девка одна по странам ездила. Кто её содержать будет? Кормить-поить?

— Уверяю тебя, Тимофей, — усмехнулся я, — с содержанием там всё нормально. Ей главное до конкретного места добраться.

Следующие полчаса мы с Тимохой кое-как, совместными усилиями приводили моё сиятельство в человеческий вид. Умыли, одели, поставили вертикально. Правда, из номера я один чёрт вышел опираясь на Тимоху.

Меня начали терзать смутные сомнения, что дело не только в пузыриках. Думаю, Манью что-то всё-таки подсыпала в бокал, но не губернатору, а мне. Иначе с чего меня так растаращило.

Персонал гостиницы при моём появлении разбегался по углам с прытью, которой позавидовал бы любой заяц. Горничная, завидев меня на лестнице, шарахнулась в сторону и широко перекрестилась. Двое из обслуги, когда спустился вниз, попытались сделать вид, что они часть интерьера. Швейцар у дверей вытянулся в струнку, но при этом смотрел так, будто перед ним не князь, а особо опасный зверь.

Да уж… Умеет Серёга Инженер произвести впечатление. Это факт.

А потом я увидел медведя. Настоящего. Живого. Бурого. Он сидел в углу, привязанный толстой верёвкой к чугунной батарее, и меланхолично жевал что-то из большой миски. Судя по благодушной морде, отнеслись к нему в гостинице со всем уважением.

Я остановился, протёр глаза. Медведь никуда не делся.

— Тимофей, — спросил вахмистра осторожно, — мне кажется, или в приличной гостинице к батарее привязан медведь?

— Не кажется, Павел Саныч, — скорбно подтвердил казак. — Медведь и есть. Ваш. Говорят, вы его ночью купили.

— В каком смысле купил?

Из-за стойки появился управляющий. Он явно не очень этого хотел, но долг требовал проводить дорогого гостя как положено.

— Купили-с, ваше сиятельство, — пролепетал бедолага. — Вы вчера цыган пожелали. Ну и медведя, значит. Цыган вам нашли. А вы… вы их за стол усадили. И поили. Всех. И плясунов, и музыкантов.

— А медведя? — в ожидании худшего поинтересовался я.

— Медведь отказался, знаете, — вздохнул управляющий. — Вы заявили цыганам, что он теперь ваш, и велели выдать им приличную сумму, а потом записать на счёт в траты. Сказали, воспитаете из медведя нормального человека. Велели покормить и не трогать. Страшно гневались. Кричали чего-то не по-нашему. Обещались…

Управляющий помялся.

— Обещались угондошить-с. Да.

Медведь в углу глянул на меня, шумно вздохнул и вернулся к миске.

— А цыгане куда делись? — обречённо спросил я.

— Так они сами ушли под утро, ваше сиятельство. Кто на своих ногах, кто с чужой помощью. Больно они вас хвалили. Сказали, князь Арсеньев знает толк в гуляньях. Прямо как раньше, во времена императора-батюшки.

— Ладно, — вздохнул я. — Отвяжите зверя, верните хозяевам.

Управляющий закивал так, что чуть голова не отвалилась. Потом метнулся к стойке и скромненько протянул мне листок, заполненный от начала до конца. Это был счёт, выписанный на моё имя.

Я глянул на бумажку. Охренел.

Сумма впечатляла. Лучший номер. Вино для всех гостей. В таком количестве, что можно напоить небольшую деревню. Отдельной строкой — цыганский ансамбль. Ещё строкой — «содержание и корм медведя». Потом полное меню ресторана. По крайней мере оно так выглядело. И, венцом всего, скромная приписка: «возмещение ущерба, нанесённого столовым приборам, посуде и здоровью».

За спиной раздался тяжкий вздох. Потом кряхтение. Потом снова вздох.

Тимофей заглянул мне через плечо, изучил цифру, покачал головой и произнёс с искренним, глубоким состраданием:

— Селиванов не переживёт, Павел Саныч. Как есть не переживёт. Помрёт прямо на месте, как только увидит.

— Переживёт, — буркнул я. — Поохает, поахает, поцокает языком да запишет в убытки. Любезный, — посмотрел на управляющего, — деньги вам привезёт мой человек сегодня к вечеру. Как понимаете, такой суммы при себе не имею.

— Конечно, конечно, — снова закивал управляющий. — Как скажете, ваше сиятельство. Вы человек порядочный, в вашем слове нет ни малейшего сомнения.

Мы с Тимохой посмотрели друг на друга, потом на медведя. Потом, не прощаясь, вышли на улицу. После гостиничного тепла ледяной воздух стал самым настоящим облегчением. Даже голове полегчало.

У крыльца ждал Еремей. Маруся косилась на меня с тем же осуждением, что и вся гостиничная прислуга. Видать, тоже была свидетелем моих подвигов и составила о князе Арсеньеве соответствующее мнение.

— На лесопилку, — велел я, забираясь в пролётку. — И побыстрее.

Мне предстоит разговор. Серьёзный. С одной китайской дрянью, которая думает, что мной можно вот так манипулировать и пользоваться.

Ничего. Ничего… Сейчас девчонка искренне считает, что всё у неё срослось. Наивная. Она ещё не понимает, что обыграла саму себя.