Глава 8

Пятничное утро началось для меня со стука железа о что-то деревянное. Причём стучали не топоры, как вчера. Что-то другое — ровнее и злее. Будто кто-то методично, с оттяжкой, лупил по одному и тому же месту. Глухое «буханье» разбавляла ругань, отчётливая, смачная, знакомая. Голос принадлежал Тимохе, фразочки тоже были его. Уж что-то, а как вахмистр бранится, мне хорошо известно.

Повалялся в постели ещё минут пять, прислушиваясь и к своему состоянию, и к происходящему на улице. После отъезда Соломона я сразу отправился спать, отложив все дела на следующий день, соответственно, вполне даже неплохо отдохнул. Тело за ночь отошло. Поясница ещё поднывала, напоминая про десять мешков гаоляна, но уже не орала благим матом, а так, ворчала для порядка.

В общем, насчёт организма было понятно, а вот с тем, что происходит на улице, — не очень.

Поэтому я поднялся, умылся, оделся и отправился во двор.

Мороз держал по-вчерашнему, крепко. Стоило выйти на крыльцо, изо рта повалил пар. Лесопилка пребывала в обычном утреннем режиме: тянуло дымом из бани и щами из столовой, у навеса переступали кони, рабочие наводили порядок после активной трудовой деятельности.

Я покрутил головой, пытаясь сообразить, где именно матерится Тимоха и откуда доносится звук ударов. Судя по всему, мне надо было искать вахмистра за баней.

Собственно говоря, предположение оказалось верным, а вот картина, открывшаяся передо мной, — неожиданной.

На расчищенном пятачке, притоптанном до серого наста, Тимофей гонял казаков. Не всех. Десяток, не больше. Причём казаков отборных — самых крепких, самых шустрых.

Причина металлического буханья оказалась прозаичной. Двое семёновцев по очереди рубили шашками подвешенный на верёвке чурбак. Не как попало, а по команде — вахмистр коротко отдавал команду, боец бил. Рядом ещё пара казаков вязала третьего. Они так быстро и так грамотно связали ему руку, что тот даже пискнуть не успел. Дальше, у забора, ещё пятеро отрабатывали бесшумный подход: шли на полусогнутых, стелясь, стараясь не хрустнуть настом.

Пластунская наука. То, чего строевой кавалерист сроду не умеет.

Чуть в стороне, прислонившись плечом к забору, застал урядника Никифорова. Он просто с довольной ухмылкой наблюдал за происходящим.

Мой доблестный вахмистр стоял в середине этого пятака и, не умолкая ни на секунду, крыл своих подопечных почём зря.

— Куды шашкой тычешь, дурья башка⁈ Ты её не в бабу пихаешь, ты рубить должон! С потягом! Ещё раз!

Чурбак крутанулся на верёвке. Казак ударил снова, уже злее.

— Во-о-от. Другое дело. А то машешь, будто тем веником в бане. — Тимоха развернулся к семёновцам, которые возились с «языком». — А вы чего замерли, голубки⁈ Связали уже, что ли? Кто ж так вяжет, охальники! Он у вас через минуту руку выдернет и той же верёвкой тебя, Гнатка, и удавит! Заново!

Гнатка — тощий парень лет двадцати — покраснел, но перечить не стал. Молча принялся перевязывать.

Досталось и тем, которые крались у забора.

— А х ты ж в душу богамать… — Тимоха аж застонал. — Ты, милок, не по горнице к печке идёшь, ты к часовому подбираешься! Хрустнул настом — и всё, отпелся. Он тебя раньше услышит, чем ты его увидишь. Мягше ступай! С носка! Господи, за что мне это наказание…

Вот, значит, почему пластун был вчера такой покладистый. Он нашёл себе новое занятие, которое к тому же не требует сильного физического напряжения. Стой да командуй. Швы целы, доктор доволен, а дело делается.

Хитрая казачья морда.

Я скромненько кашлянул в кулак, привлекая внимание. Вахмистр тут же замолчал, обернулся.

Кто-то из десятка тоже дёрнулся было вытянуться при виде князя, но Тимофей так зыркнул в их сторону, что бойцы мигом вернулись к своим занятиям.

— Доброе утро, — сказал я, приближаясь к Тимохе.

Он расплылся в довольной улыбке, но тут же согнал её, придав физиономии деловитость.

— И вам не хворать, Павел Саныч. — Пластун повёл рукой в сторону десятка. — Вот. Отбираю помаленьку.

— Отбираешь для чего?

— Дык как для чего? — Вахмистр даже слегка удивился вопросу. — Вам же охрана нужна. Настоящая. У вас нынче и статус совсем не тот. Вырос статус. И положение обязывает иметь верных людей за спиной. Гляньте вон на губернатора или Дин Сяна. Таскают за собой чуть ли не цельный отряд. Даже у прощелыги Чжао имеются бойцы, которые при его персоне находятся постоянно. А вы чего ж? Разве князь Арсеньев уступает каким-то китайским бандитам да чиновникам?

Я открыл было рот, чтобы отругать Тимоху за то, что он не нытьём, так катаньем вместо прописанного доктором покоя нашёл себе работёнку, но… притормозил с проповедями и оглядел десяток повнимательнее.

Надо признать, казаков Тимоха подобрал с умом. Все жилистые, поджарые, без лишнего мяса. Двое — совсем молодые, лет по двадцать, зато движения у них быстрые, хищные. Остальные постарше, битые, с той спокойной уверенностью, которая приходит только с опытом. Короче, самые подходящие для личной княжеской охраны кандидаты.

— Сам парней отбирал? — спросил я вместо того, чтобы отчитывать пластуна.

— Сам, — кивнул вахмистр. — Ну и Ефим Данилыч подсоблял. Он их дольше знает, кто на что годен.

Внезапно со стороны троицы, которая проходила испытание «языком», раздался громкий шёпот. Тот самый Гнатка, ни к кому конкретно не обращаясь, обронил:

— Оно, конечно, дело хорошее… Только вот кому мы теперь подчиняемся-то? Господину вахмистру али господину уряднику?

Сказал вроде бы негромко. Но на пятачке разом стало тихо. Вопрос повис в морозном воздухе.

На самом деле молодой семёновец верно рассуждает. По казачьему «табелю о рангах» вахмистр старше урядника. Это любой из них знает с пелёнок. Стало быть, Тимофей теперь по чину — главный над всей полусотней. А командует ими Никифоров. Который привёл этих людей за мной, заменил Красильникова и которому они верят как отцу родному.

Урядник оторвался от забора, подошёл ближе к нам. Обвёл своих подопечных спокойным взглядом.

— Дурной вопрос, Гнатка, — произнёс он ровно. — Ты сам это знаешь, раз спросил не громко, во всеуслышание, а тихо бубнишь себе под нос.

Молодой семёновец покраснел, потупился.

— Господин вахмистр по чину старший, — продолжил Никифоров всё так же спокойно, глядя теперь уже на Тимофея. — Это раз. И спорить тут не о чем. Я урядник, он вахмистр, арифметика простая.

Тимоха насупился. Приготовился спорить с Никифоровым. Ему явно совершенно не улыбалось становиться командиром большого отряда. Он уже для себя выбрал маленькую группу, большего ему не надо.

— Токма чин — это одно, а служба — другое, — продолжил урядник. Повернулся, посмотрел на меня. — Дозвольте, ваше сиятельство?

— Говори, — кивнул я.

— Я так разумею. — Он снова оглядел семёновцев. — Господин вахмистр при князе состоит. Давно, ещё с самой нашей России-матушки. Тимофей Ильич его сиятельству и щит, и меч, и правая рука. Такому человеку полусотней командовать недосуг. У него служба поважнее — за жизнь князя отвечать головой. Вот и думаю — обязанности у нас разные. Значит, пусть господин вахмистр так и остаётся на своём месте. Те, кого он выбрал, подчиняются непосредственно ему. А я с остальными управляться буду, как раньше. Начальник гарнизона у нас его превосходительство, соответственно, отчёт буду держать перед ним. А уж Владимир Николаевич всегда князю доложится, ежли потребуется.

Тимофей расслабился, физиономия его стала довольной. Он пожевал ус, крякнул, делая вид, что размышляет.

— Верно баишь, Ефим Данилыч, — прогудел вахмистр наконец. — Мне полста человек без надобности. Что я с ними делать буду? В строю водить? Не моё это. — Он повёл могучим плечом. — Мне десяток нужен. Вот этот. Чтоб при князе неотлучно. Остальные — твоя забота, и то верно. Тут я тебе не указчик и лезть не стану. Разве что советом, ежли спросишь.

— Спрошу, — серьёзно ответил Никифоров. — Ты пластун, тебе многое известно.

Никифоров протянул руку вахмистру, тот её пожал. Крепко, по-казачьи, с оттягом. Вот и вся дипломатия. Быстро, по-мужски, без соплей. Мне, по большому счёту, оставалось только закрепить договорённость.

— Тимофей, — окликнул вахмистра, как только казаки опять занялись тренировкой. — Подойди на пару слов.

Мы отошли к поленнице, встали так, чтобы Тимохе было видно казаков, но чтобы они не слышали, о чём пойдёт речь.

— Значит, так, — сказал я тихо. — Затею твою одобряю. Дело нужное, давно пора. Но условие одно.

— Какое? — сразу насторожился пластун.

— Пока Сергей Петрович не скажет, что ты годен к активным действиям, — командуешь, натаскиваешь, гоняешь их до седьмого пота. Но себя бережёшь. Ни рубки, ни борьбы, ни этих ваших кувырканий по снегу чтобы лично не исполнял. Швы разойдутся — будет тебе тогда и личная охрана, и десяток казаков.

— Уяснил, Павел Саныч, — буркнул Тимоха. — Токма учить-то дозволено? Показать, там, как чего…

— Показать — на словах. Руками пусть они друг на друге показывают.

— Суровый вы, ваше сиятельство, — вздохнул Тимоха с непередаваемой скорбью. — Ну да ладно. Ваша взяла.

Я хлопнул его по плечу и, вполне довольный, как всё сложилось, пошёл обратно к конторе. Дел на сегодня было — вагон и маленькая тележка.

Двинулся к конторе, намереваясь приступить к решению рабочих моментов, но не дошёл.

Стоило обогнуть поленницу, как в ворота въехал наёмный экипаж. Караульные пропустили его без лишних вопросов. Значит, гость успел им показать свою физиономию, и она охрану лесопилки устроила. То бишь прибыл кто-то знакомый.

Я замер, уставился на ворота. Времена нынче такие — можно ожидать кого угодно. И что угодно.

Из экипажа неторопливо, с достоинством выбрался человек, который мне уже был знаком. Аркадий Львович. Стряпчий Соломона. Тот самый, что несколько дней назад привозил бумаги по Ковальскому.

За прошедшие дни поверенный ничуть не изменился. Выглядел он всё так же солидно, под мышкой держал папку. Единственное, вид у него был усталый, невыспавшийся. Оно и немудрено. Полсотни договоров за ночь кого угодно вымотают.

Тут же из ниоткуда материализовался Селиванов. У него это уже вошло в привычку — незаметно перемещаться и ещё более незаметно выскакивать из-за моей спины.

— Ваше сиятельство! — рявкнул Пётр с ходу.

Учитывая, что его появление сильно напоминало фокус — вот никого не было, а вот уже стоит и радуется целый управляющий, — я от неожиданности буквально подпрыгнул на месте.

— Пётр! Чтоб тебя! Ты меня до инфаркта доведёшь. Топай, что ли, погромче, когда приближаешься.

— Простите, Павел Александрович, — смущённо потупился Селиванов, хотя, сдаётся мне, смущение это было сильно наигранным. — Хотел вам сообщить, что приехал человек от Соломона Марковича.

— Этот? — я указал на стряпчего. — Так вроде князь твой не слепой, сам видит. Аркадий Львович! — махнул рукой. — Следуйте за мной.

Поверенный Соломона послушно кивнул и двинулся к конторе.

Расположились мы в офисе. Дарья, следуя приказу Селиванова, притащила чай, скользнула по гостю равнодушным взглядом — не военный, не при высоком чине, немолодой, стало быть, внимания не заслуживает — и удалилась.

Аркадий Львович дождался приглашения, сел. Не развалился, а пристроился на стуле ровно, папку положил на колени. Всё та же безукоризненная выдержка, что и в прошлый раз. Двенадцать лет работы у Блауна кого угодно научат вести себя правильно.

— Договоры готовы, ваше сиятельство, — произнёс он спокойно. — Все пятьдесят два. Как господин Блаун и распорядился, к утру.

По одному его виду можно было понять, чего эти пятьдесят два экземпляра стоили. Голос сел, под глазами тени, а на среднем пальце правой руки — характерная чернильная мозоль, натёртая за ночь.

— Тяжело вам пришлось? — поинтересовался я не без сочувствия.

— Соломон Маркович сказал: к утру должно быть. — Аркадий Львович чуть повёл плечом, будто это всё объясняло. И, в общем-то, оно и правда всё объясняло. — Пятьдесят два экземпляра, слово в слово, с полными данными по списку. Каждый от руки. Пришлось поднять писарей. Но сделали.

Ни жалобы, ни намёка на то, каких трудов это стоило. Просто констатация. Работа сделана, извольте принимать.

Он раскрыл папку и принялся выкладывать на стол стопки. Плотные, ровные, перевязанные бечёвкой по десять листов.

Я взял верхний, пробежал глазами.

Надо отдать старому лису должное — своё дело он знает. Да, привез бумаги стряпчий, но уверен составлял их именно Блаун. Потому что каждый экземпляр выглядит так, что не подкопаешься.

«Договор о найме на работы по охране предприятия». Ниже — фамилия, имя, отчество, год рождения, место приписки. Помесячное жалованье, довольствие, порядок расчёта, основания для расторжения. Всё честь по чести.

— Аркадий Львович, — я постучал пальцем по листу. — Тут человек прописан как работник на охранные работы. А Соломон Маркович намедни толковал мне про другое. Что казаков моих будут проводить по военному ведомству, приданными к гарнизону.

— Всё верно, ваше сиятельство, — невозмутимо кивнул стряпчий. — Одно другому не мешает, а, напротив, служит опорой. Бумага, что у вас в руках, — она между вами и человеком. Ею вы его наняли. Из неё следует, что вы вправе его содержать, кормить, одевать и жалованье платить. Без неё вы ему никто, и он вам никто.

— А связь с гарнизоном?

— А связь будет во второй бумаге. Той, что господин Блаун нынче поедет добывать. — Аркадий Львович сложил руки на папке. — Список вспомогательной команды за подписью начальника гарнизона. Вот там уже и звания, и лошади, и винтовки, записанные за гарнизоном. По ней ваши люди — приданная охрана участка, не мятежники с шашками. А эти договоры — основание, по которому вы за ту команду отвечаете рублём. Первое без второго — просто наёмные мужики. Второе без первого — солдаты без хозяина. А вместе — законный порядок.

Умно. Одна бумага говорит «эти люди мои, я их нанял и содержу». Другая будет утверждать — «эти нанятые люди приданы гарнизону, всё по закону». Отлично.

— Годится, — кивнул я. — Что от меня требуется?

— Ваша подпись на каждом экземпляре, как нанимателя. И работника, как нанимаемого. — Аркадий Львович выдержал короткую паузу. — Тут, правда, заминка. Не все казаки грамоте обучены. За неграмотного положено, чтобы кто-то расписался с его слов при свидетеле. Либо человек ставит крест, а свидетель отмечает рядом, кто таков.

— Со свидетелем разберёмся. Никифоров подойдёт, он у них старший.

Кликнул Селиванова, велел найти урядника и построить людей десятками, как вчера. Заодно предупредил, чтоб не пёрли все скопом — полста человек в конторе не поместятся, пусть заходят по очереди.

Пока управляющий бегал, Аркадий Львович без суеты разложил на столе принадлежности. Чернильница, два запасных пера, промокательная бумага. Устроился основательно, с видом человека, которому не впервой просидеть за таким делом полдня.

Первым в офис вошел Никифоров.

Урядник приблизился к столу, глянул на стопки, потом на меня.

— Это чего, ваше сиятельство? — настороженно поинтересовался он.

— Это, Ефим Данилыч, то, что снова делает вас человеком на службе, а не беженцем при чужой лесопилке. Договор. По нему вы служите мне на законных основаниях. Жалованье, стол, кров и всё прочее.

Никифоров помолчал. Взял верхний лист, поднёс к глазам. Читал медленно. Водил пальцем по строчкам, беззвучно шевелил губами. Дошёл до конца, вернулся к началу, перечитал.

— Гляди-ка… и правда жалованье, — проговорил он наконец. — Как обещали.

— Ну да, — пожал я плечами — Мы ведь уговорились. Первого числа каждого месяца получаете определенную сумму. Вот она, прописана в договоре.

Урядник несколько секунд смотрел мне в глаза. Что-то изменилось в его лице, но он тут же спрятал это за привычной сдержанностью. Такие, как Никифоров, чувств на людях не кажут. Не приучены.

— Нам много чего обещали, ваше сиятельство, — произнес, наконец, Никифоров, — Только ни одного обещания не выполнили. Вы на свой счет мое удивление не принимайте. Где расписаться?

Стряпчий ткнул в нужную строку. Урядник принял перо неловко — видно, давненько в руках не держал, — обмакнул, вывел свою фамилию. Старательно, с нажимом, как школяр над прописью.

А дальше пошло-поехало.

Заводили по одному. Кто-то расписывался сам, кто-то ставил крест, и тогда Никифоров, стоя рядом свидетелем, выводил его имя своим убористым почерком. Аркадий Львович сверял со списком, кивал, отодвигал подписанный лист, брал следующий. Работал ровно, без лишних слов.

Но самое любопытное во всем этом — реакция казаков.

Кто-то смотрел на договор с любопытством, кто-то с опаской. Но почти каждый, добравшись до подписи, на секунду замирал. Держал перо над бумагой и медлил.

Сперва я не понял, в чём заминка, а потом дошло.

Для этих людей бумага с собственным именем — вещь почти забытая. Последний раз, когда за них расписывались официально, был, поди, ещё в армии. А после всё покатилось в тартарары. Из подданных империи, из казаков при войске они превратились в бродяг без роду и племени. И вот теперь снова лист, снова перо, снова их имя вписывают в дело.

Один пожилой семёновец, дойдя до нужной строчки, вообще перекрестился. Мелко, украдкой, и только потом взялся за перо.

Усилиями стряпчего, урядника и Селиванова, который контролировал очередь на улице, справились мы гораздо быстрее, чем предполагалось. Как только последняя бумажка была подписана и убрана, я облегченно выдохнул. Половина дела сделана. Теперь самое сложное.

Пока Блаун решает вопросы с Юанем, надо наведаться к губернатору и сообщить ему о моей задумке. Причем сообщить так, чтобы Бао вроде бы остался не при делах, но и степень моего уважения увидел. Мол, действую исключительно после согласования.

— Петр, — велел я Селиванову, — вели Еремею запрягать Марусю и найди-ка мне Тимофея. Думаю, пора нашему вахмистру прогуляться. А то он от безделья совсем с ума сходит. Поездка предстоит спокойная, без лишних движений. Порадую пластуна.