Глава 11

Обдаёт таким льдом, что дух вон! Как это получилось? - Маня, держись! – чуть замешкавшись, кидается следом. Да там неглубоко, просто испугалась. И мгновенно озябла, отчего тело словно сковало льдом. Да ещё и течение тащит за собой. Течение и проклятая акула. - Бросай удочку! – орёт Лёха, торопливо подгребая. Но для меня это равносильно тому, чтобы выпустить из рук удачу. А ведь удочка и удача, похоже, слова одного корня. Марьяне Воронцовой умная мысль всегда приходит вовремя. Зубы стучат, колени цепляются о камни, тело окоченело, удачу держу мёртвой хваткой. Как каменную статую, Алексей вытаскивает меня на берег. Удило с размотанной катушкой лески, тянется следом, оканчиваясь пустым крючком. - А г-где?! – стучат зубы. - Сор-рвался твой т-тунец, - бормочет спаситель. - Не м-мож-жет б-быть-ть-ть! Эт-то моя уд-дач-ча с-сорвалась-сь! - А, мож-жет, это просто рыба б-была? М-м? – Лёшку тоже колотит. - Т-ты не п-понимаеш-шь… - Куд-да уж-ж мне… Разд-девайся, рыбачка, Маня, - стаскивает с меня разбухшую куртку, свитер, топ. Целомудренно цепляюсь скрюченными пальцами за остатки прикрытия. - Да не смотрю я! – ворчит. - Шт-таны тоже давай! - С-сам… - Да, пож-жалуйста! Сбрасывает, оставаясь в трусах. Отжимает, но джинса не очень спешит отдавать воду. Достаёт плоскую фляжку, - Два глотка, - приставляет к губам, - остальное на растирку. Горло обжигает огнём! Лёшка не даёт одуматься, растирает ноги, руки, грудь, спину так, что, того гляди, вспыхну. - Терпи, Мань, - приговаривает. – Это тебе не Египет, не Крас-сное море. В этой реч-чке не купаются, она с лед-дника течёт. Ещё и быстрая, не прогрев-вается. Ору, он не обращает внимания, будто хочет содрать с меня кожу. Потом быстро закутывает в свою рубашку, куртку, достаёт огромные носки из своих сапог, сброшенных перед прыжком, натягивает на мои гусиные лапы. Отжимает мне волосы. - Лёш, а ты? – соображаю, что всё, что было сухого, на мне. - А я з-закалённый, - отмахивается. – На солнышке со-согреюсь… - Я хочу домой, - прошу, наполняясь внутренним теплом. - Я т-тоже! Собрав имущество и контейнер с рыбой, отправляемся в обратный путь. Снова брызги и ветер, и от одного взгляда на Лёшку пробивает озноб. Хорошо, что он закалённый сибиряк. Я бы сдохла. Солнышко уже цепляет макушки сосен, подходим к Берёзовке. И, хотя тропа пролегает по задворкам, Алексею пришлось натянуть сырые джинсы. Мне и без штанов хорошо в его рубашке, как в платье. Нас встречает Бонифаций, справедливо полагая, что ему причитается за охрану дома. Боднув кормильца в мокрые джинсы, сразу занимает пост возле ведра с уловом. Развешиваю мокрое барахло на верёвке. Алексей вылавливает несколько рыбин в отдельную тару, отставляет в сторону, - Бабке Фае отнесу, - и тут же заходится тяжёлым кашлем. Оборачиваюсь, внимательно вглядываясь. Пылающие щёки, шаткая походка, и этот разрывающий душу кашель. Он устало садится на нижней ступеньке крыльца. Принимается разделывать рыбину острым ножом персонально коту, и от моих глаз не ускользает дрожь в его руках. - Давай, я, - отбираю ножик. - Тебе же не это не нравится, - отдаёт растерянно, прислоняясь спиной о косяк и прикрывая глаза. - Ещё больше мне не нравится твоё состояние, - эта странная фраза, как будто взятая из какого-то фильма, совершенно не вяжется со мной. Когда Марьяну Воронцову волновало чьё-то состояние? Но только не в этот раз. Неумело и, наверное, неправильно обращаюсь с рыбой, слава Богу, уже мёртвой, но в конце концов, Бонифаций – не принцесса, как-нибудь разберётся. В этом доме принцесс больше не осталось. - Пошли, - поднимаюсь, выдав коту причитающееся и сполоснув в бочке руки. – У тебя есть какие-нибудь лекарства? - Не знаю… - послушно плетётся следом. - Градусник, хотя бы? - У бабули в комоде, кажется. - Давай-ка, снимай штаны и под одеяло, а я поищу, - устраиваю его на диване, притащив лишнюю перину со своего царственного ложа. Лёшка даже не пытается спорить, падает без сил. Переворошив все ящики в комоде, натыкаюсь на старый ртутный термометр, трясу на всякий случай до тридцати четырёх, и ставлю ему подмышку. Но и так уже ясно, Лёха горит. А из меня врач, как из слона балерина. - Тридцать восемь и девять, - ошарашенно вглядываюсь в шкалу. – Лёшка? Ты только не помри! - Не помру, - усмехается, тут же заходится лающим кашлем, доводящим его до испарины. Поднимается, чтобы прокашляться, а потом, снова опадает, тяжело дыша. - А как скорую вызвать? – глупый вопрос. – В деревне есть хоть один медик? Он, начав фразу, несёт какую-то околесицу, уходя в бред. - Мамоч-ки! Почему так быстро? Что же делать-то?! Пометавшись в панике, бегу к соседке. Той самой бабке Фае, которая всякий раз крестится, стоит мне выгулять новый наряд типа короткого топика или шорт. Попытка позагорать за собственным забором окончилась тем, что соседка принялась читать какой-то псалом со словами «Изыди, нечисть!» А теперь эта нечисть колотит кулаком в её дверь. В руках ведро с подношениями. - Лёшка разболелся! – ору, как только открывает. – Врача бы надо! Это вам! – опускаю на пол ведро. - Что такое? – кутается в старую шаль, а сама, как бабка Ёжка с одним, оставшимся на весь рот клыком. - Застудился… - туплю глаза, - в реку за мной прыгнул. А потом сухую одежду на меня надел, а сам в мокром. Сказал: закалённый, - невольно начинает дрожать губа, а за ней и голос. – А он ни фига не закалённый! Я во всём виновата-а… - Так чего ж баню-то не истопил? Не прогрелся! - Ему уже хреново было. А я не умею-ю… - Э-эх! Молодо-зелено! – ворчит. – Ладно, заходи, сейчас покумекаю. - Да некогда мне, там Лёшка один. В бреду! Я на минутку прибежала! Думала, врача найдёте. Рыбу заберите, - сбегаю с крыльца. - Тут каждый сам себе врач… - Пошамкав губами, окликает, – стой тут, сейчас принесу, - и сматывается в избу. Что там у неё за панацея? - Вот, - выносит в обеих руках. В одной тряпичный мешочек, в другой банка с подозрительной мазью. – Это заваривай, как чай. Ложку мёда туда ещё и пои горячим всю ночь, а этим растирай грудь, спину и ноги. - Ноги? При чём тут ноги? - Да потому, что в тепле их надо держать. Найди шерстяные носки, как натрёшь ступни, надень, напои отваром и закутай всего. Да следи, чтобы не раскутывался! - А потом? - А потом жди чуда. - Какого чуда? – она совсем считает меня дурочкой. – Таблетки у вас есть? Жаропонижающие, антибиотики. - Все таблетки в твоих руках, иди, лечи. Утром проведаю. Каменный век какой-то! Может, у человека бронхит, или ещё похуже, а я его шерстяными носками типа вылечу! Но делать нечего. Как любит выражаться доктор семьи Воронцовых: «Тяжело в лечении, легко в гробу…»