Глава 2. Нечаянная встреча

1

Диана,

наши дни

«Диана, ди — ди, Диана». Помните, была такая песенка Валерия Леонтьева, звучащая в хит-парадах в дни юности наших мам? Диана, иногда интимно Ди — это и есть мое имя. На песню мне откровенно наплевать (если честно, пошлейшие текст и музыка), но шагать под этот мотив весьма удобно. Вот я и шагаю, выстукивая каблуками по заснеженной, липкой и скользкой от снега дорожке мимо детского сада, стараясь не думать о том, что здесь, среди цветных домиков, выстроенных наподобие поездов и ракет, квадратной песочницы с брошенными лопатками и красной крутобокой горки мог бы расти мой ребенок.

Но ребенка нет, и в целом моя жизнь очень похожа на типичную городскую не-сказку. Школа, математика, финансовый институт, вечно занятые на работе родители. В институте — первое сумасшедшее и безумное увлечение, когда ты просто теряешь голову. Далее вымученный брак («Я вообще-то не хотел, но ты ТАК за мной бегала!»), потом мучительный развод, и тебе уже 27. Дальнейшее складывается из простейшего уравнения: работа, помноженная на интересы твоих друзей, и твои личные, ничего не значащие, увлечения. Всё. Просто — и пусто. Впрочем, так живет большинство людей, но ты — это всего лишь ты, и поэтому ты сейчас чешешь в круглосуточный сетевой магазин, раз дома шаром покати, в очередной раз пытаясь выкинуть из головы прошлое, да еще и не поскользнуться по дороге. Мало того, что непролазная темень кругом, так здесь еще ездят машины.

— Девушка, тротуар с левой стороны, — вместе с шорохом шин звучит пренебрежительно-спокойное позади меня. Голос ленивый, тон усталый, точно мужчина за рулем откровенно замучился гонять с проезжей части таких, как я.

Нереально тянет оглянуться и, как во времена моей лихой молодости, показать водителю средний палец, но вместо этого я ускоряю шаг и набрасываю на голову капюшон пальто, делая вид, что это не со мной разговаривают.

— Коза, — слышится беззлобное позади. Вот тут-то я и выкидываю излюбленный трюк: на ходу поднимаю над головой правую руку, выбрасываю вверх средний палец и указательным и средним левой руки вышагиваю по контуру среднего правой банальнейшим «фак», чувствуя, как за спиной тормозит эта громоздкая синяя машина. Автомобиль (кажется, джип, впрочем, джипы — это сейчас в Москве модно) врывается носом в сугроб, со стороны водителя хлопает дверца, и, судя по снежному хрусту, нога мужчины ступает в сугроб. Невольно замедляю шаг, когда мужчина, судя по его ровной и неторопливой походке, подходит к воротам детсада, расположенным метрах в пяти у меня за спиной, нажимает на кнопку, после чего звучит зум и невнятное:

— Бу, бу, бу, детсад «Огонек». Кто?

— Добрый вечер. Роман Лебедев. Я за Юлей.

Вот тут я и замираю. И дело не в том, что я оскорбила какого-то достойнейшего папашу. Штука в том, что фраза «Роман Лебедев» мгновенно выхватывают из самого темного угла моей памяти очень теплые руки, тонкие черты блеклого лица и бледно-голубые глаза парня, который не то жалел меня, не то и правда был мной увлечен, и которому мой бывший — Лёша — дал обидную, но хлёсткую кличку «Воробей».

Но думать о Воробье я тем более не хочу. Неприятно вспоминать, что тогда было. Унизительно для меня и… почти позорно. Но я (идиотка я любопытная!) все равно оборачиваюсь, словно меня, как магнитом, тянет в сторону детсада. Успеваю заметить высокий мужской силуэт. Мужчина в черном пальто, наклонив голову, проходит в калитку, и меня бьет током. Это — элементарное подтверждение того, что моя душа и так чувствовала. Безошибочное, нащупанное интуицией невозможное, то, чего просто не может быть, вдруг произошло, и я втягиваю в плечи голову.

Итак, я не ошиблась — передо мной на секунду промелькнул человек, которому я изо всех сил пыталась сделать больно, но больно было лишь мне.

Скинув сигарету щелчком в сугроб, я отворачиваюсь. Теперь мне нужно забыть и об этом. Нащупав в кармане телефон, выдергиваю наушники, вставляю их в уши, включаю «Бизнес FM» и, углубившись в биржевые котировки акций, продолжаю свой путь в сетевой магазин «Перекресток», расположенный за углом детского сада».

2

Роман,

наши дни

«— Здесь не курят, — рассеянно напоминает мне охранник детсада, похожий в своей черной мешковатой форме на мешок для мусора. Что-то неуверенное, бессодержательное и никакое, точно он сам не понимает, что он здесь делает.

Краем глаз отмечаю, как от общего стада мамаш отделяется Людмила (не помню её отчества), но она мама подруги моей Юльки и самая активная в группе разведенных мамаш, так что бежать мне некуда. Людмила подбирается ко мне ближе и молитвенно складывает на груди руки.

— Роман Владимирович, — проникновенным голосом начинает она, — мы на следующей неделе отмечаем восьмое марта для девочек группы. Не могли бы вы…

— Деньги я уже сдал, — перебиваю я, в очередной раз оглядываясь на решетку детсада.

Вот интересно, и почему я смотрю туда?

А потому, что мимо меня минут пять назад прошла девица, показавшая мне «фак». Но дело не в том, куда она послала меня (это я в свои тридцать три как-нибудь переживу), а в том, что в ее жесте было нечто до боли знакомое. Нет, не средний палец, плавно или резко вздернутый вверх — это было заведомо чёткое, доведенное до автоматизма движение, которое я видел только у одной девушки.

«Неужели это ОНА? — растерявшись, думаю я, продолжая краем уха машинально вслушиваться в торопливую речь неуёмно-активной Людмилы. — Неужели, это — та самая, кого я лет пять или шесть тому назад сам послал в «Фейсбуке» на фак банальнейшим мемом, который я уже не могу вспомнить, и не потому, что стыжусь того, что я ей наговорил тогда, а потому что я этот мем просто не помню. Это было невероятно давно, и в том меме было что-то такое заумное о том, что «мы, прежде чем предать себя, предаем других». Ну, или нечто подобное…

Так неужели я действительно видел ЕЁ?» — снова спрашиваю у себя я, и сердце стремительно несется вскачь, а потом дает сбой. Но так было всегда, когда я видел Рыжую, слышал о Рыжей или вспоминал её. Неимоверное, абсолютно нерациональное чувство — она давно тебе никто и нигде, а ты жутко хочешь просто её увидеть.

Внезапно накатывает тоска.

— Роман Владимирович, — между тем уговаривает меня Людмила, — мы… я… — женщина проникновенно заглядывает мне в глаза, — я все же надеюсь, что вы придете на детский утренник.

— Зачем? — вздыхаю я, даже не заметив, как мы с ней переместились в вестибюль детсада. Зачем-то беру в руки лежащую на столе охранника аляповатую программку с надписью «8 марта, Детский сад «Огонек», точно надеюсь увидеть в рекламе нечто особенное. Интересно вот только, что? Что моя бывшая жена, которая последние три года семьдесят процентов своего времени предпочитает прибывать в Штатах, наконец вышла замуж? Или что она скучает по Юльке? Или что я буду в очередной раз врать дочери, объясняя, почему я «бросил» её маму?

«Потому что, Юль, я очень любил твою маму!» О, да! Только я — не любил, как, впрочем, не любил и любую другую женщину, которые время от времени бессмысленно появлялись в моей жизни, а потом также бессмысленно в ней растворялись. Страсть, секс, пот. Звонки до упада. Чехарда с отношениями. Нелепые придирки, взаимные упреки. Безосновательные выводы, чуть позже — достающие до нутра требования непредвзято взглянуть на твою жизнь, на друзей, на ребенка. В итоге пошлейший скандал и уход — вот и вся любовь. Но к одной меня всё-таки тянуло. Впрочем, была ли это любовь, я так и не смог разобраться тогда. Просто тянуло, как в омут — и всё…

«А если там, у детсада все же была ОНА?»

— Как зачем? — между тем широко улыбается Людмила, показывая ровные мелкие зубы. — Вы же понимаете, что ваша дочь надеется, что ради неё вы будете присутствовать на утреннике? Или что вы снимете её выступление на пленку, например. Или что вы будете ей аплодировать. — Людмила лучезарно улыбается.

— Мой ребенок ни на что не надеется, — вздыхаю я и откладываю программку на стол.

— Почему? — удивляется Людмила.

— Потому что моя пятилетняя дочь в таких случаях обычно говорит, что «папа снова исполнил», — резюмирую я, мысленно добавляя, что я тоже давно не жду чудес от таких, как Людмила. Ждал чудес я только от одной девушки, но… Одним словом, там всё было сложно.

— Ну давайте я все растолкую Юле, — ловко вворачивает Людмила, — а вы только постойте рядом и всё. Юля вас так любит! — Людмила смотрит на меня проникновенным взглядом.

«Представляю себе, как я постою рядом. А еще я прекрасно представляю, что будет дальше. Ты, разъяснив «это всё» моей не в меру сообразительной дочери, проводишь нас до машины, напросишься на приглашение подвезти тебя до автобусной остановки, а лучше, до твоего дома, усадишь свою дочь на заднем сидении рядом с моей, сама устроишься на переднем и будешь трепать языком всю дорогу о том, как прекрасно, что наши дети дружат, умильно поглядывая на болтающих о своем девчонок. Потом, когда я довезу тебя с твоим ребенком до дома, ты обязательно предложишь мне подняться и выпить чаю. Или кофе. Или вина — это если дети к тому моменту окончательно умотаются и заснут прямо на пороге твоей квартиры. А потом я чокнусь, но не бокалом вина с тобой, а со своей головой, не зная, как мне потом от тебя соскочить… Хотя в целом она ничего», — думаю я, машинально разглядывая Людмилу. Неплохая фигура, высокая грудь, густые вьющиеся каштановые волосы (что привлекает), вот только ее руки портят все дело. Почему-то ненавижу короткие толстые женские пальцы с фальшивыми длинными накладными ногтями. Ощущение, что вцепится — и привет.

Бр-р-р.

— Ну, хорошо. — В итоге примирительно говорю я. Просияв, Людмила стремительно убегает за моей дочерью и, видимо, за своим ребенком тоже.

А я, расстегнув пальто, устало приваливаюсь спиной к стене. Прикрываю глаза, думая ни о чем и обо всем сразу. Например, о том, что я жутко вымотался за эту неделю. Устал. А завтра снова рано вставать и к восьми утра ехать через всю Москву в «Останкино», где я и работаю в почетной, но сжирающей кучу моего личного времени должности управляющего одного незначительного коммерческого канала. О том, что моя матушка, дражайшая Вера Сергеевна на старости лет вдарилась в рукоблудие (в смысле, в рукоделие) и сегодня ночует у одной из своих многочисленных подружек, с которыми увлеченно делает браслеты, бусы и прочую дребедень. Пекут бусины из какого-то материала, не то глины, не то пластика, и нанизывают их на резинку или на леску, чтобы продавать во время очередного благотворительного базара. О том, что в холодильнике снова шаром покати (то есть для дочери и для меня есть все — каша, творог, котлеты), но я бы предпочел, что попроще — например, суп с бутербродами. О том, что мне надо еще обязательно почитать на ночь Юльке, потому что у неё трудности со чтением, но сказки она любит и в отличие от меня прекрасно помнит, на какой из них мы остановились. Еще о том, что завтра на работе стопроцентно будет аврал — презентация очередного телевизионного проекта, и во сколько я приеду домой — это вообще загадка.

— А вот и мы, — обрывает мои мысли радостное щебетание появившейся с Юлькой и дочерью Светой Людмила.

— Папа, здравствуй, — важно произносит Юлька и, выкрутив ладошку из цепкой хватки женщины, бежит ко мне и обхватывает меня за правую ногу. Брючина моментально сминается, но мне наплевать. Это всего лишь костюм.

— Привет, как дела? — невольно улыбаясь, присаживаюсь на корточки, чтобы видеть светло-голубые глаза моей дочери. Такие же и у меня. Волосы у Юльки, правда, от матери, но черты лица мои, что меня откровенно радует. Не хочется смотреть на своего ребенка и каждый раз вспоминать свою удивительно-прекрасную стерву-жену. Хотя будь даже Юля полной копией своей бестолковой матери — моей экс-супружницы Елизаветы, я бы все равно любил дочь не меньше.

— Хорошо поживаю. Па-ап? — тянет Юлька и вопросительно заглядывает мне в глаза, точно пытается донести до меня какую-то мысль. Хмурю брови, показывая, что не понимаю. Юля аккуратно стреляет глазами в сторону Людмилы и заламывает тонкую темную бровь, намекая, что Людмила пытается увязаться с нами.

«Что будем делать?» — перевожу я.

— Как ты хочешь? — отвечаю одними губами.

С секунду подумав, Юлька быстро качает головой, что означает, что со сладкой тетей Людой ей сегодня не по дороге. У Юльки, видимо, на уме иной расклад, нежели тот, что выписала себе в голове Людмила.

— Подожди, я сейчас соберусь. И поедем быстро, а то пробки в городе, — громко и строго для окружающих предупреждает Юлька и топает к вешалке, аккуратно одергивая на себе свитер, и эта привычка у нее тоже от меня.

— Юленька, а как же наш уговор? — встревоженно встревает Людмила, пока ее дочь Света, насупившись, вырывает у нее руку и бежит вслед за Юлей.

— Какой уговор, теть Люд? — с невинным видом оборачивается Юлька. Света, набычившись, смотрит на мать.

— Ну, я думала… Ты давно у нас в гостях не была.

— Мам, не приставай! — неожиданно выстреливает Светлана, и Людмила идет красными пятнами.

— Боже, что ты такое говоришь, — женщина смущенно и наигранно смеется и ловит мой взгляд, словно пытается мне объяснить, что ее ребенок ничего не понял, и у нее были самые благие намерения не разлучать свою дочь с моей Юлей.

— Так во сколько утренник? — спасая ситуацию, осведомляюсь я, пока Юлька и Света, обнявшись, идут к раздевалке, где шкафчики, и стуча деревянными дверцами шкафов, начинаются о чем-то оживленно шептаться.

— В восемь. Седьмого марта, — лепечет Людмила, пытаясь собраться с мыслями.

— А, хорошо. Я, наверное, все-таки буду, — киваю я, думая о том, что в случае чего пришлю на утренник свою мать, которая обожает подобные мероприятия. Правда, есть риск, что Людмила попытается зайти на меня через нее, но моя матушка-себе-на-уме, к счастью, не страдает желанием, чтобы я привел в наш дом потенциальную мачеху для ребенка. Вот побочные связи не на глазах у ребенка — это пожалуйста.

— Пап, я готова, — за спиной Людмилы возникает Юлька, успевшая надеть резиновые сапоги, расклешенное к низу пальто и чудовищную розовую шапку с чудовищных размеров помпоном, сделанным из розового мехового кота. Мысленно закатываю глаза, но шапка для Юльки святое, к тому же она связана ее руками под руководством моей вездесущей матери.

Протягиваю дочери руку.

— Ща. — Юлька оборачивается и кивает Свете. — До завтра. Только смотри не забудь! — деловито предупреждает она, и Света быстро-быстро кивает.

— До свидания, дядя Роман, — вежливо прощается со мной Света.

— Пока, малыш, — усмехаюсь я, и Света робко и счастливо улыбается. Юлька горделиво расправляет плечи и косится на меня.

— Теть Люд, до свидания, — прощается сама Юлька, и Людмила в каком-то странном, почти экстатическом порыве присаживается перед ней на корточки и начинает поправлять ей шапку и воротник пальто, поглядывая на меня влажными глазами и сверкая коленками.

— Мам, — одергивает зарвавшуюся мать Светлана и с неудовольствием отворачивается, возясь с шнурками-завязками на жилетке платья. — Мне помоги.

— Да, да, иду, — щебечет Людмила, оставляет Юльку в покое и широко улыбается мне: — Ну что ж, тогда до завтра, Роман Владимирович?

А вот насчет завтра я ей ничего обещать не могу, но я молча киваю.

— До свидания, — на всякий случай просто добавляю я, а Юлька уже тянет меня к выходу.

Выходим на улицу.

— Юль а о чем вы со Светой шептались?

— А, так. Не обращай внимания. Мы вместе песню к утреннику готовим. Пап, — Юлька вцепляется в мой указательный палец и задумчиво колупает носком сапога лежащий на кирпичной дорожке снег, — а бабушка дома?

— Нет, у подружек своих. А что? — Веду ребенка к машине.

— А давай тогда мы не будем ее котлеты есть. Давай купим сосиски, — мечтательно произносит Юлька.

— Давай, — охотно соглашаюсь я. — Только тогда нам надо будет в магазин заскочить. — Подвожу ребенка к машине, распахиваю перед дочерью заднюю дверь, помогаю запрыгнуть внутрь.

— А тут «Перекресток» есть, — и Юлька указывает подбородком на магазин, расположенный за детским садом, отчего кот на ее шапке забавно подпрыгивает.

Минут пять спустя, зарулив на темную, как ночной лес, стоянку «Перекрестка» (правда, роль деревьев здесь исполняют не вековые дубы, а кое-как припаркованные машины), открываю заднюю дверцу «Инфинити», стараясь не оцарапать неловко пристроенный кем-то справа автомобиль. Принимаю в объятия собирающуюся спрыгнуть прямо в грязную лужу Юльку и, заставив ее аккуратно обойти лужу, а не чесать по ней, втягиваю дочь под козырек с подсвеченной сине-бело-зеленым вывеской.

— Курить будем? — забежав на крыльцо магазина, закидывая голову, чтобы лучше видеть мое лицо, осведомляется Юлька.

— Не буду, я бросил, — сурово напоминаю я, но при этом воровато прячу в карманы пальто свои насквозь прокуренные пальцы.

— Да? — Юлька хмыкает. — А, ну-ну.

— Что значит это твоё «ну-ну»? — холодно осведомляюсь я, но ребенок, красноречиво закатив глаза, устремляется в магазин. В вестибюле у рамок охраны Юлька встает на цыпочки и пытается вытянуть из горки поставленных друг на друга корзинок, грозящих вот-вот завалиться и погрести мою дочь под собой, зеленую сумку на роликах. Отстранив Юльку, снимаю корзинку сверху, беру ее в одну руку, вторую протягиваю Юльке, и мы, смешавшись с толпой, переходим за рамки охраны.

Раздвигаю плечами людей, мечущихся у кассы, чтобы Юльку не задавили.

— Водка «Мороша» из чистых вод Карелии. Водка «Мороша», — мечтательным голосом мужика, грезящего, как бы сегодня надраться, из динамиков, подвешенных над нашими головами, навязчиво напоминает реклама.

Вот объясните мне, какого черта запрещать продуктовым выкладывать на витрины сигаретные блоки, если каждый раз, когда ты переступаешь порог магазина, тебя призывают выкушать водки?

«А может, правда, водки купить? — ни с того, ни с сего думаю я. — Почитать Юльке на ночь, потом, когда она уснет, вместо того, чтобы звонить, как я обещал, Веронике и выяснять у нее, когда ее муж отбудет в командировку, просто тихо напиться, хотя бы на пару часов отключив телефон и собственное сознание, которое последние пять лет каждый день мне твердит, что моя жизнь в общем-то не удалась, хотя я всё и всегда старался делать правильно».

— Пап, сосиски там, — не подозревая о том, какие мысли гуляют в моей голове, Юлька тянет меня направо.

— Откуда знаешь? — удивляюсь я с учетом того, что тексты на указателях моя дочь в принципе не читает. То есть зрением Юлька выхватывает отдельные буквы, но составить фразу целиком в голове у нее пока что не получается.

— А так в любом магазине. Сначала фрукты, потом молоко, потом колбаса и в конце хлеб, — невозмутимо поясняет мне дочь.

— А-а, — говорю я, чтобы хоть что-то сказать.

Как всегда в таких случаях, до кучи возникает еще и острое чувство вины, что у Юльки проблемы со чтением, причина которых — это как мне любезно врач пояснил — кроется в том, что последние три года в нашей семье царил неправильный эмоциональный фон, и у Юльки произошел сбой. Правда, природа, словно опомнившись, подарила ей прекрасную память и наблюдательность, но даже это оправдание, пробивающееся в щели вечно клокочущей совести, меня давно не спасает.

— Пап, не медитируй, — заглянув мне в лицо, строго одергивает меня Юлька и, лихо сдвинув шапку на лоб, продирается, а вернее, пытается таранить мной толпу у рекламного стенда (поставленный на растяжку плакат с надписью «Сырок «Островок» и круговая, в половину человеческого роста, стойка). За стойкой с ноги на ногу переминается девушка с унылым лицом и еще более унылым голосом предлагает всем желающим бесплатно продегустировать мелко нарубленный сыр грязновато-серого цвета. С учетом того, что куски сыра нарезаны до размеров приманки грызунов и утыканы зубочистками, то вся эта композиция выглядит для меня совершенно неаппетитно.

Юлька смотрит на сыр, потом жалобно на меня. Сыр она любит.

— Еще чего, — моментально иду в жесткий отказ я, — у тебя руки грязные.

«И кто трогал этот сыр до тебя, я тоже не знаю», — мысленно добавляю я.

— Зануда ты, папа, — печально вздыхает Юлька.

— Ага, я такой. — Я даже спорить не стал, хотя в моем возрасте слово «занудный» чаще заменяют на прилагательное «принципиальный».

— Тогда нарезку возьми. — Выдав это пожелание, Юлька высвобождает из моей руки свою руку, стремительно ныряет мне под локоть, и через пару секунд ее помпон начинает мелькать уже метрах в пяти от меня.

— Куда без меня? — злюсь я.

— Я тебя у колбасного подожду!

«Ага, подождет она…» Впрочем, она действительно меня подождет и никуда не уйдет. Будет стоять и упрямо ждать, пока я за ней не приду.

Тем не менее, в погоне за дочерью непроизвольно делаю шаг влево и врубаюсь локтем в спину пожилой, но, судя по боевому раскрасу, отчаянно молодящейся женщины с вавилоном на голове, с полным макияжем на лице и в норковой шубе на теле. Женщина, чуть не подавившись нанизанным на зубочистку сыром, от неожиданности сглатывает и лязгает зубами.

— Молодой человек! — на повышенных тонах начинает она.

— Прошу проще… — без особых эмоций отвечаю я. Не договорив, замираю, когда мои глаза выхватывают за ее спиной контуры женской фигуры.

Той, что отчаянно знакома мне. Она была у детсада. Она — стройная, выше среднего роста шатенка с выкрашенными в золотистый цвет волосами, одетая в длинное серое пальто с капюшоном и с поясом, туго затянутым на тонкой талии. Она стоит ко мне в профиль, и, отводя рукой от лица прядь длинных волос, рассматривает полки с пирожными.

«Рыжая?!»

Моментально холодеют кончики пальцев. Провожу рукой по лицу. Я верю себе и не верю.

— Молодой человек, — между тем продолжает читать мне нотации женщина с сыром на палочке, — я из-за вас чуть не подавилась. Я…

— Извините, — внезапно севшим голосом повторяю я, и женщина, возмущенно поморгав на меня, перехватывает направление моего взгляда. Сообразив, куда, а вернее, на кого я сейчас уставился, она хмыкает и отходит в сторону.

А я, как загипнотизированный, медленно делаю шаг вперед, но, спохватившись, кошусь на витрину с колбасой, где, рассматривая упаковки с сосисками, пританцовывает Юлька. «Только не уходи никуда», — мысленно умоляю я дочь и снова возвращаюсь глазами к Рыжей. Та, не замечая меня, наклоняется и тянет с полки прозрачную, запечатанную в полиэтилен, коробку с покрытыми глазурью пирожными. «Берлинские печенья… А вкусы у нее не меняются», — отмечаю я, продолжая двигаться к ней. Словно почувствовав мой взгляд, Рыжая приподнимает голову, попадает взглядом в мои глаза, и судя по выражению ее лица, выпадает в осадок.

— Диана? — подойдя к ней, тихо говорю я. — Ну привет. Сто лет тебя не видел.

Рыжая, приоткрыв рот, непроизвольно пятится, натыкается спиной на острый угол полки и издает сдавленное «ай!».

— Куда? — выбросив руку вперед, хватаю ее за локоть. Тонкая теплая шерсть пальто приятно греет ладонь. Тяну к себе Рыжую, чтобы вернуть ее в вертикальное положение.

— С ума сошел? — придя в себя, шипит она и пытается вывернуться из моей хватки. — Руки убери!

«Ничего себе она меня встретила!» Но какой-то частью сознания я внезапно, вдруг понимаю, что если я видел и узнал ее там, у решетки детсада, то и она видела и узнала меня. А вот столкновение в магазине со мной — для неё случайность полная.

— Руки, — напоминает Рыжая, не сводя с меня злых и растерянных глаз.

А дальше… А дальше, собственно говоря, ничего не происходит, потому что на меня стремительно накатывает ощущение, что сейчас на этой земле остались только она и я, и я проваливаюсь в волну нахлынувших воспоминаний.

… Я очень молод, мне 25, и я аспирант. На мне черная футболка с рыжим логотипом спортивной фирмы «Sparrow» — «Воробей» (утром дома, торопясь и боясь опоздать, я облил кофе рубашку), черный пиджак, джинсы в тон и ботинки, причем правый отчаянно жмет. Опираясь на спинку стула, я стою в светлой, старой, выстроенной полукругом аудитории финансового факультета Плехановского. Из расположенного справа окна мне прямо в глаза бьет солнце, хотя за окном уже давно не май, а больной московский сентябрь. Я жутко нервничаю: мне впервые доверили провести лекцию по финправу для студентов третьего курса. Стоя на подиуме, увиливая от солнца, я скашиваю глаза в отпечатанный на принтере список, собираясь начать традиционную перекличку. Учащихся человек тридцать, всем лет по девятнадцать-двадцать на вид, и эти здоровые лбы сидят на некотором возвышении от меня, окружая меня полукругом парт, поскольку рассадка аудитории идет сверху вниз.

— Аксенов, — собравшись с мыслями, буквально выдыхаю первую по списку фамилию.

— Я, — хрипло звучит откуда-то сверху.

Поднимаю глаза и нащупываю взглядом парня со спитым лицом.

«Ужас».

— Имя?

— Роман.

«Тезка. Хорошее начало, нечего сказать», — мрачно думаю я.

Словно подтверждая мои опасения, с первого ряда довольно отчетливо хмыкает русоголовый парень, у которого, в отличие от первого, лицо довольно-таки слащавое. «А тебе только Арамиса в кино играть, — глядя на его заправленные за уши волосы, в свой черед хмыкаю я. — Хотя девчонкам такие в принципе нравятся…»

И эту мою довольно прозорливую мысль подтверждает наличие рядом с ним девушки. Сидя вплотную к нему, одетая в ярко-зеленое платье, она, занавесив лицо ниспадающими прядями длинных волос, с упорством крота роется в сумке, попеременно с легким стуком выкладывая на стол пуговицы наушников, ноутбук, блокнот и пенал, в котором щетинятся кончики остро отточенных карандашей.

Стараясь не обращать внимания на этих двоих, довольно быстро прохожу список до середины. Парень, не прекращая болтать с девушкой, расслабленно вытягивает из-под парты длинные ноги, облаченные в тертые джинсы и белые кеды не по сезону. В тот момент, когда я уже добираюсь до буквы «П», девушка оставляет сумку в покое, усаживается в пол-оборота ко мне, ставит локоть на стол и начинает быстро-быстро вертеть в пальцах карандаш, загораживая рукой пол-лица.

— Панков, — стараясь не замечать мельтешащий передо мной канцелярский предмет, окликаю я.

— Я, — отвлекшись от девушки, парень рассеянно поворачивается ко мне.

— Имя? — сухо напоминаю я.

— Алексей. Но можно Леша, — манерно растягивая слова, снисходительно сообщает парень, и я к своему удовольствию замечаю, что голос у него слишком высокий. Даже визгливый. Но девушка в ответ на его «выступление» одобрительно фыркает, и я ловлю себя на том, что начинаю закипать. Ставлю галочку в списке, а заодно и точку напротив фамилии «Панков», пообещав себе, что этот охламон в тертых джинсах и кедах пойдет у меня к доске первым.

— Пасечников.

— Я, — мычит сбоку парень, лица которого я не могу вспомнить.

— Имя?

Пасечников называет себя, но его имя я тоже уже не помню.

Девица, не прекращая трепаться с Панковым, роняет карандаш, который со стуком падает на пол.

— Петраков, — вот теперь я действительно злюсь.

— Я. Олег, — быстро отзывается парень с третьего ряда.

В это время девчонка заныривает под стол в попытке угнаться за катящимся по полу карандашом. Вездесущий Панков наклоняется к ней и что-то игриво ей шепчет. «Воробей сейчас взбесится», — доносится до меня, и из-под парты звучит тихий смех.

Скрипнув зубами, продолжаю вести перекличку.

— Ремизова.

— Я. Лиза, — пищит с заднего ряда шатенка в очках с оправой на пол-лица. Эдакая типичная серая мышь, погруженная только в учебу и исполнительная просто до тошноты (забегая вперед, надо сказать, что я тогда оказался прав).

— И — Ремизова Лиза, — дружелюбно добавляет привлекательная брюнетка слева. Моментально отмечаю, что эта из тех, что следит за собой. Одета не ярко, но стильно. Волосы сколоты в аккуратный низкий пучок, уместный в аудитории. При этом у нее темные, потрясающе красивого разреза глаза и пухлые губы, хотя в целом она выглядит не столько сексуально, сколько просто красиво.

— У вас что, две Ремизовых и обе Елизаветы? — перевожу взгляд с одной на другую, пытаясь сообразить, а не устроили ли мне подставу.

Аудитория замирает в предчувствии не то надвигающегося скандала, не то шутки, не то взрыва с моей стороны.

— Да, у нас две Ремизовых и обе Лизы, — мягко улыбается мне брюнетка.

— И обе, увы, с приветом, — с театральной горечью, шепотом, но так, что его шепот докатывается до задних рядов, заключает Панков, и аудитория начинает киснуть от смеха. Брюнетка обидчиво прикусывает губы и отворачивается. Шатенка невозмутимо поправляет очки. Из-под парты звонко фыркает девчонка в зелёном, и аудитория, точно сорвавшись, погружается в хохот.

Расклад, в общем, ясен. «Этот у них, значит, король, а та, что под партой — его королева… Ну, я вам устрою!» — думаю я и тут же даю себе слово при случае завалить этих обоих.

— Рибякина.

— Я.

— Романова.

— Я.

— Ры-Рыжикова, — неуверенно произношу я, поскольку фамилия в списке напечатана неразборчиво.

— Не Рыжикова, а РыжакОва. — Девушка наконец выныривает из-под стола, сжимая в руках карандаш. — Там ошибка в букве. Кстати, Диана.

«Рыжая!»

— Кстати, я вас запомню, — без улыбок и шуток обещаю девице я и ставлю напротив ее фамилии жирную точку.

— А-ха, — с насмешливым придыханием кивает она. — А я — вас.

И аудитория начинает откровенно ржать. Поднимаю от списка глаза.

Золотистые волосы, золотистая смуглая кожа. Макияж очень легкий, скорей, чтобы подчеркнуть матовый цвет кожи и сделать акцент на бесе, играющем в зеленовато-серых глазах. Задорная женственность и уверенность — таких и делают королевами школьного бала. При этом абсолютно правильные черты лица, родинка на щеке — и улыбка, с которой, кажется, всё началось…

— Ну что, приступим? — дойдя до фамилии «Яковлева», которая Яна, откладываю список в сторону, опускаюсь на стул, с облегчением вытягиваю ноги. «Господи, какое счастье, когда ботинки не жмут!» Усмехаясь, смотрю на девушку. Та с интересом глядит на меня. — Ну, что сидим? К доске, Рыжакова!..»

— Ну как живешь, Рыжая? — стоя у полки с пирожными, убираю руки в карманы пальто, пытаюсь придать разговору дружеский тон. Отмечаю, что у Дианы все те же глаза, легкий мейкап и аромат духов, которые я когда-то давно подарил ей под Новый год. А может, все это фикция и обман, потому что у нее совершенно другие духи и другой взгляд — погасший, тусклый, ушедший в себя. Так смотрят давно уже не наивные женщины.

— Мы не в институте, Роман Владимирович, — холодно напоминает Рыжая и отворачивается к полке с пирожными, но я замечаю, как ее пальцы дрожат, когда она берется за коробку с печеньем.

— Как, как? Роман Владимирович? — поднимаю вверх брови, одновременно пытаясь позой, взглядом, выражением собственного лица напомнить ей пару сцен, когда она завывала под моим телом: «Рома!»

— Хорошо, Лебедев. — Диана прикусывает лишенную помады губу и осторожно, словно та хрустальная, укладывает в корзину коробку с печеньем.

— Ещё лучше, — вздыхаю я, безотчетно делая еще один шаг к ней.

«Господи, — думаю я, — о чем мы с тобой говорим? Скажи лучше, ты меня хоть вспоминала?»

— Тогда Воробей! — выстреливает Диана и поднимает на меня насмешливый взгляд. — Так тебе больше нравится?

Но мне не нравится, и дело вовсе не в прозвище (Бог бы с ним, я давно его принял, хотя не сказать, что принял легко). Проблема в том, что наш разговор сейчас заходит на ту опасную территорию, на которую я бы предпочел никогда не заступать, потому там — её Леша. И теперь, по идее, мне полагается вежливо спросить у нее, как он поживает, как их семья и как их дела. Но я прекрасно знаю, что они развелись.

— Да ладно тебе, — я делаю вид, что смеюсь. — Расскажи лучше, как ты живешь? Ты работаешь или… так? — щелкаю пальцами. — Типа домохозяйка?

— Типа работаю. — Диана внимательно рассматривает коробку в своей корзине. Вглядывается в нее так, точно на крышке вязью написано заклинание, и если она сумеет правильно его прочитать, то я моментально исчезну.

— И? — пытаюсь заставить ее смотреть на меня.

— Что «и»? — уткнувшись в коробку, она вопросительно тянет вверх бровь.

— Ну, ты все там же работаешь, на Московской бирже, куда я тебя устроил?

— Ага, все там же, на бирже, — плюнув на расшифровку клинописи на печеньях, она поднимает на меня глаза — холодные, колкие. Непримиримые.

— Кем? Аналитиком?

— Нет, уже руководителем проектов.

— Я всегда знал, что ты далеко пойдешь, — за каким-то хреном резюмирую я.

— А я вообще, Лебедев, благодаря тебе далеко пошла, — внезапно озлобленно отвечает она, и в ее голосе я слышу намек, который не понимаю. Вопросительно смотрю на неё: «В чём дело?». Рыжая, спохватившись, тяжко вздыхает, и ее напряженные плечи медленно опускаются вниз.

— Ладно, извини, ты тут не причем, — с видимой неохотой произносит она и берется за корзинку двумя руками. — Просто у меня день сегодня тяжелый. Можно сказать, вообще никакой: будильник вовремя не прозвонил, потом пробки. Я опоздала на работу, там получила втык, — небрежно сообщает она, но я кожным покровом чувствую, что она мне врет.

Видимо, я еще не забыл, как она это делает.

— Отдыхать надо больше. Гулять, в гости ходить, — тем не менее, продолжаю двигаться в ее лживом фарватере.

— Гулять? — Рыжая изумленно распахивает глаза, прозрачные, как стекло. — Лебедев, когда мне гулять? Я домой дай Бог в девятом часу прихожу. И где мне в это время гулять? По району, ночью, одной? Чтобы приключения себе на задницу с местными таджиками искать? — она хрипло смеется.

— У нас дворники люди вроде приличные, — хмыкаю я.

— Мм, это они утром приличные, а ночью они очень даже задорные, — и Рыжая, фыркнув, выпускает ручку корзины из одной руки, и другой начинает покачивать корзиной из стороны в сторону.

И тут мне становится совсем интересно. Наш разговор явно зашел в тупик (а как еще это понимать, если мы с ней уже начали обсуждать тему таджиков?), но она не уходит. То есть Рыжая даже не делает попытки уйти, многозначительно посмотрев на часы, или, как в незапамятные времена, отрезать: «Ну все, пока, Рома».

Ощупываю глазами ее стройную фигуру, плавную линию укутанной в серый шарф шеи, упрямую — подбородка, крылья тонкого носа, которые нервно ходят туда-сюда, острые скулы и родинку на щеке. Вот только ее глаз я найти не могу — ее зрачки постоянно от меня ускользают. И все же у нее есть какая-то причина стоять здесь, со мной. «Может, все-таки чувства?» — робко спрашивает у меня интуиция. Но… какие там чувства? Откуда? Да, было время, когда я пытался раскрутить на чувства ее, но вместо этого меня самого ими крыло. Так что дело, скорей всего, не в мифических чувствах, а в том, что я просто знал о ней больше других.

Например, кто на самом деле был у нее первым. И что за Лешей своим она бегала до упаду, пока не добежала с ним до ЗАГСа, а оттуда и до больницы. И что даже когда она была наивной 19-летней девочкой, то предпочитала прятаться, изворачиваться и извиваться змеей, пока от злости не ткнешь в нее палкой. И что в нашем разрыве был все-таки виноват я, когда, задолбавшись играть с ней в игры, показал ей, что воспринимаю ее не более как деталь к своему костюму, имиджу в институте и довесок к собственному самолюбию. Хотя, если честно, то довеском была не она, а я, причем даже к ней, а к её отношений с этим… Лешей.

Вот только причина ее развода с Лешей мне до сих пор не ясна. Правда, был какой-то шорох в социальных сетях, что это она послала его, но я в это не верю: она всегда была на его стороне и всегда его защищала.

— Ну, а у тебя как жизнь? — тем временем произносит Рыжая, продолжая раскачивать корзинку и рассеянно скользя взглядом по полкам.

— Да, наверное, как у всех, — пожимаю плечами. — Два года назад развелся, сейчас пятилетнюю дочь воспитываю. В будущем году в школу пойдем.

— А… как Лиза? — первый раз слышу в голосе Рыжей искренний интерес.

— В Америке. Снова женится… Впрочем, толком не знаю.

Рыжая поворачивается ко мне, как в замедленной съемке:

— Тебя что, это не интересует?

— Откровенно говоря, да. К тому же мы последнее время с ней редко общаемся. Как-то… так.

— Вот как? Забавно, — Диана прищуривается. — А ты… прости, а где ты сейчас работаешь?

На секунду задумываюсь, что ей ответить. Типичная отмазка: «Я работаю на одной фирме». На какой? «На хорошей». Просто при фразе: «Я работаю в «Останкино» тебя либо забрасывают кучей остроумных вопросов (например, что я там делаю?) или спрашивают, знаю ли я кучу пошлейших селебретис, либо — что хуже — я начинаю чувствовать себя обязанным пригласить собеседника в телецентр, чтобы тот сам погрузился в мир наших слухов и сплетен.

— В «Останкино», — в итоге сдаюсь я. Почему-то ей мне не хочется лгать. — Следующий вопрос будет, как скоро я стану звездой экрана? — кисло улыбаюсь я.

— Следующий вопрос будет, чем ты там занимаешься? Финансами? — без улыбки говорит Рыжая и, видимо устав держать корзину, пытается завести ее за спину. Но так стоять неудобно, и она делает попытку поставить ее на грязный пол.

— Давай, я подержу, — протягиваю к ней руку. — Да, в общем. Финансами.

Рыжая, поколебавшись, передает мне корзину. Пока я складываю одну в другую, чтобы держать их в одной руке, она опускает ладони в карманы пальто, повторяя мою недавнюю позу.

— Знаешь, Воробей, а ты все такой же… Иногда ничего не меняется, — грустно заключает она, разглядывая лацканы моего итальянского пиджака, кашемировое пальто в тон и высокие, начищенные до хрустального блеска, ботинки. — Ты все такой же до отвращения честный и правильный.

— А что, это плохо? — Поднимаю глаза.

— Да нет, почему же…

— Здрасьте! Папа, а где воробей? — с любопытством звенит голос Юльки, незаметно появившейся у меня за спиной.

Возникает неловкая пауза.

«Ё-ты мое!»

Дав себе по башке за то, что совершенно забыл о ребенке, я медленно оборачиваюсь, пытаясь сообразить, что отвечать Юльке (и отвечать ли вообще).

— А что тут у тебя? — не дождавшись ответа, дочь подныривает к корзине и с интересом заглядывает в нее. Рыжая ошеломленно глядит на Юльку, потом — на меня. Сообразив, что Юлька моя дочь, а она только что ляпнула при ребенке, Рыжая теряется, но через секунду в ее глазах возникает отчаянная, пронзительная, поразившая меня до глубины души боль. Острая, как осколок стекла — кажется, тронь пальцами и порежешься.

Не понимаю, что это с ней (Юлька, не смотря на свою жуткую шапку, выглядит вполне ничего).

— Это пирожные «Фили-Бейкер», — между тем одобрительно оглашает Юлька. — Правильно, что ты их взял. А сосиски — «Клинские». Вот смотри, я взяла! — и она, продемонстрировав мне пачку, начинает с любовью укладывать ее в корзину.

— Погоди, это не наша, — перехватываю пачку сосисок.

— А-а… А чья? — и Юлька в упор, как могут смотреть только дети, глядит на Диану. — Меня зовут Юля, — в конце концов, с нажимом представляется она.

— Диана, — Рыжая словно глотает ком в горле.

— А — отчество?

— Можно без отчества, — придя в себя, Рыжая начинает слабо улыбаться. — Я еще вроде не старая?

— Не старая. Но взрослая, — моментально отбривает ее Юлька, пока я с интересом слежу за развитием их диалога. — И папа говорит, что взрослых теть нельзя называть только по имени, а нужно обязательно добавлять отчество или говорить «тетя». Например, тетя Диана, тетя Люда… — дочь наивно вскидывает на меня глаза, видимо, собираясь добавить к списку еще и «тетя Вероника». Сдвинув брови («Только попробуй!»), перевожу взгляд на сосиски, что означает: «А то останешься без колбасы».

И Юлька мгновенно захлопывает рот.

— Тетя Люда — это знакомая Юли, — Бог знает зачем поясняю я уставившейся на нее Диане, — это мама ее лучшей детсадовской подруги.

— А вы, теть Диана, вместе с папой учились? — Юлька принимается поправлять свою шапку.

— Да нет, скорей, я у него училась, — с намеком смеется окончательно пришедшая в себя Рыжая. — У тебя, кстати, на шапке потрясающий кот.

— Правда? — радуется Юлька. — Я сама его делала.

— Вместе с бабушкой, — поправляю я.

— Ну да, с бабушкой, — и Юлька киснет.

— И все равно кот прекрасный. Это бабушкина идея? — Юлька отрицательно трясет головой. — Твоя? — дочь, обрадовавшись, кивает, и Рыжая, мимолетным движением подхватив длинную полу пальто, присаживается перед ней на корточки. — А ты, — кивок на корзинку с пирожными, — еще и читать умеешь, раз знаешь, что в магазине нужно выбирать?

Сказано это с искренним восхищением, но Юлька виновато опускает голову вниз и начинает сопеть. После чего мотает головой, и кот на ее шапке жалобно мотается из стороны в сторону.

— Она пока не умеет читать. — Меня прямо пошатывает от внезапно нахлынувшей ярости. Вынимаю корзину Дианы из своей, протягиваю её ей: — На, держи. Погоди, — спохватившись, выуживаю оттуда сосиски.

Рыжая, медленно и растерянно поднимается, не сводя с Юльки расстроенных глаз:

— Прости. Просто Юля так рассматривала этикетку, что я подумала…

— Ничего страшного. — Не глядя на Рыжую, ворошу на макушке волосы. — Ну ладно, пока. Был очень рад тебя повидать. Прости, но нам правда пора, — неловко заканчиваю сцену я.

Рыжая молча кивает.

— Юль, — требовательно протягиваю дочери руку.

— Я не умею читать, — игнорируя мою ладонь, Юлька упрямо вздергивает вверх остренький подбородок. — Просто мы с бабушкой по телевизору иногда смотрим одну передачу, а там такой лысый дядя все время рассказывает, какие продукты вкуснее. А я их запоминаю, по эти-кет-кам, — старательно произносит трудное для нее слово Юлька. — А еще у нас дома есть кот, почти такой же толстый, — дочь указывает на свой помпон. — А вы замужем, тетя Диана? — без перехода задает она новый вопрос.

— Юль, — одергиваю я дочь.

— Нет, я не замужем, — медленно, за каким-то чертом отвечает ей Рыжая.

— А-а… А еще я пирожные очень люблю, — и дочь-себе-на-уме заглядывает Диане в глаза. — А папа мне их так просто не покупает.

— Юль!

— Что? — уже театрально подыгрывая на Диану, которая никак не уйдет, интересуется Юлька. Рыжая глядит на меня так, точно я жлобствую, хотя, если дать Юльке волю, то она бы жила в сахарнице. И из-за этого презрительного взгляда Рыжей меня накрывает второй раз.

— Юль, а ты напросись к тете Диане в гости, на чай с пирожными, — с веселой яростью предлагаю я. — А мы за это ее до дома подвезем. Тебе же тетя Диана понравилась?

Я даже сам не знаю, что я хочу услышать в ответ, «да» или «нет».

— Конечно понравилась, тетя Диана похожа на Барби, — в очередной раз «радует» меня Юлька. И, пока я еще не успел одернуть ее, быстро-быстро добавляет: — Но только можно я сначала приглашу теть Диану к нам на утренник в детский сад, а потом мы уже чай у нее попьем? А то напрашиваться в гости сразу нехорошо.

«Ах ты Господи боже мой…»

Рыжая переводит на меня ошеломленный взгляд.

— Ну что, теть Диана? — ехидно гляжу на Рыжую. — Как насчет чая с пирожными?

И, кажется, я уже даже паясничаю, хотя, разумеется, ни о каких гостях не может идти и речи. Включая и утренник этот дурацкий, где меня караулит Людмила.

— А когда у вас утренник? — к моему удивлению задумчиво подает голос Рыжая, и теперь я вскидываю на нее ошарашенный взгляд. Собираюсь отрезать, что на утренник ей идти не потребуется (во-первых, туда моя мать пойдет, во-вторых, я Рыжую не приглашал), но Юлька снова сдает меня с потрохами:

— Седьмого марта, в восемь утра. А вы знаете, где мой детсадик?

— Знаю, — кивает Рыжая. «Еще бы ты не знала!» — А во сколько закончится праздник?

— В девять утра! — поет Юлька и спохватывается: — А вы точно придете?

— Я постараюсь, — не сводя с нее задумчивых глаз, медленно произносит Диана.

«Только попробуй», — я смотрю на нее.

«Вообще-то, ты первым начал!» — усмехается мне в глаза Рыжая.

— Ладно, дамы, это все хорошо, но не пора ли нам к кассам? — плюнув (и сдавшись — не хочу с ней воевать, особенно при ребенке) демонстративно смотрю на часы.

— Теть Диана, — между тем опять возникает Юлька, — а вас подвезти до дома?

Что ж за день-то такой, а? В Юльку словно черти вселились. Или… погодите-ка… она что, сводничает?!

— Да нет, не надо, я рядом живу. Практически в соседнем доме, — между тем ровным голосом произносит Диана и, отбросив ладонью назад свои волосы, наклоняется к Юльке. — Юля, до свидания. Я была очень рада с тобой познакомиться, — серьезно добавляет она.

— А я — с вами, — важно, как взрослая, кивает ей Юлька. — И не забудьте про утренник!

— Пока, — не глядя на Рыжую, произношу я, и в этот раз Юлька послушно сама берет меня за руку.

— Пока, — в тон мне, также прохладно и коротко отзывается Рыжая, стремительно разворачивается на каблуке и, небрежно помахивая корзинкой, скрывается в хлебном отделе. И только у кассы я понимаю, что за все время нашего разговора она ни разу не назвала меня Ромой…

Рассчитавшись за сосиски, мы с Юлькой выходим на улицу. Помогаю дочери усесться в машину и вручаю ей пакет. Юлька пристраивает его на сидении, так, чтобы он не упал, и для верности пропускает запястье в ручки пакета.

— Ну и что это было? — вздыхаю я, не сводя с дочери глаз.

— Где? — Юлька, играя в святую невинность, начинает хлопать ресницами.

— Перестань, а? — морщусь я.

— А я себя на кассе прилично вела, — Юлька продолжает делать вид, что не понимает меня.

— Я тебе про Ры… про тетю Диану говорю. Что за намеки такие? — хлопаю себя по карманам в поиске сигарет, но спохватываюсь и просто сую руки в карманы. — Ты же в жизни ни к кому на чай не напрашивалась.

— А-а… А она мне правда понравилась, — защищается Юлька. — И она лучше, чем тетя Люда… и чем твоя тетя Ника, — мстительно выдав мне этот экспромт, Юлька отворачивается, а я в очередной раз даю себе по башке, но теперь за то, что однажды сдуру познакомил ее с Вероникой. — И кстати, тетя Диана не глядит на тебя так, как теть Люда.

— И как тетя Люда глядит на меня? — рассеянно интересуюсь я.

— Ну как, как… Точно скушать хочет.

«Ну все, приехали, Роман Владимирович. Хотя — что ты хотел? Твоя дочь далеко не слепая».

— Юль, а можно я как-нибудь сам разберусь? — помолчав, говорю я.

— Как ты разберешься? Пришлешь на утренник бабушку или снова исполнишь? — Юлькины глаза вспыхивают в темноте. — Ты же не хочешь пере-се… пе-ресек…

— Пересекаться, — машинально подсказываю я.

— Да, точно. Спасибо, — Юлька кивает. — Ты же не хочешь пере-се-каться с теть Людой?

— А вот ты прямо очень хочешь, чтобы я на праздник пришел, — ёрничаю я.

— Хочу. Это же мой праздник! Я выступление приготовила! — отчаянно признается Юлька.

— Тебе же не нравится, когда я на утренниках исполняю.

— Конечно, не нравится. Потому что ты там всегда сидишь с унылым лицом, чтобы с тетями, которые сидят рядом, не разговаривать. Тебе же не нравится, когда к тебе лезут? Вот ты и исполняешь.

— Так, так. — И тут в моей голове возникает одна интересная, я бы даже сказал, продуктивная мысль. Поддернув брюки, сажусь на корточки: — Юль, посмотри на меня.

— Ну что? — нехотя поворачивается ко мне Юлька.

— Я приду.

— Честно? — дочь с подозрением глядит на меня.

— Честно.

— А как же… теть Люда?

— Увидишь, — щелкаю Юльку по носу.

— И ты все равно честно придешь? — все еще не верит мне Юлька.

— Я тебе обещаю.

Просто я понял, как можно убить двух зайцев.