Глава 3. Немного сближения
Никогда не оглядывайся назад. Прошлое мертво.
Но всегда есть будущее. Всегда есть будущее.
1
Роман
Воскресенье
«— Я соскучилась. Я так по тебе соскучилась! — проникновенный взгляд карих глаз, и ладонь Вероники нежно гладит меня по шее.
— Я тоже… Ник, напомни, у тебя в спальне курят? — Я расслабленно откидываюсь на подушки.
Ник, напомни, у тебя в спальне курят? — Я расслабленно откидываюсь на подушки
— Где ты тут видишь спальню? — иронично усмехается Вероника. Плавно потянувшись, она спрыгивает с кровати, в очередной раз якобы ненавязчиво продемонстрировав мне, что для своих тридцати восьми она в очень хорошей форме (спортзал, раз в месяц обязательный поход в SPA, раз в полгода — обязательный абонемент в бассейн). При этом она замужем, но детей у них с мужем нет. Как она сама говорит, раньше не получилось, а в преддверии сорока о детях уже не думают. Убедившись, что я оценил ее формы, Вероника удовлетворенно набрасывает на голое тело черный шелковый китайский халат, расшитый не то драконами, не то пионами, взбивает руками шапочку коротких темных волос и бежит босиком в тот отсек квартиры, который она превратила в кухню.
— Кури, не стесняйся, до пятого выветрится. А если Вовка почувствует, то скажу ему, что это Ленка курила.
Ленка — это ее подруга, перманентно приходящая к ней в гости и вечно жалующаяся на личную жизнь. А до пятого — это до вторника, то есть до дня «Ч», когда из командировки вернется муж Вероники — доктор наук, подвизавшийся в каком-то НИИ, Владимир.
— Спальню? — глубокомысленно переспрашиваю я, свешиваясь с кровати и роясь в сигаретной пачке. Одновременно кошусь краем глаз на снимок Владимира, который стоит на тумбочке и, как мне кажется, горестно глядит на меня из фотографической рамки. У Владимира седой ежик волос, короткая седая профессорская бородка, скучные немигающие глаза, и, дай Бог мне памяти, он, по-моему, лет на двенадцать старше Вероники.
.
Интересно, и что она в нем нашла?
— Ты перед уходом поешь? — забежав в периметр кухни, оглядывается на меня Вероника.
— Не знаю. Может быть, и поем.
Вероника кивает, а я закуриваю. Пока она хлопает дверцей холодильника, выставляя на стол тарелки с нарезкой, запечатанный в целлофан батон белого хлеба, еще какую-то ерунду, я снова укладываюсь на подушки и в сто пятый раз за последние два года принимаюсь рассматривать периметр ее двушки.
Двушка улучшенной планировки. Вернее, это БЫЛА двушка улучшенной планировки, пока Вероника, не то насмотревшись «Квартирный вопрос», не то наслушавшись советов идиота-дизайнера, не снесла в ней все стены за исключением несущих, объединив таким образом две комнаты в одну и соединив их с кухонной зоной. И вот теперь, лежа на кровати, ты ощущаешь себя лежащим примерно на середине кухни. Но особенный шик этому добавляет тот факт, что с кровати отлично просматривается застекленная дверь туалета. Отлично помню, что когда я впервые переступил порог квартиры Вероники, то перепланировка вызвала у меня, мягко говоря, культурологический шок вкупе с чистым ковриком у входной двери с надписью «Добро пожаловать!» Впрочем, доигравшаяся в дизайнера Вероника восприняла свой провал относительно легко, но с тех пор окончательно забила на благоустройство жилища и сосредоточилась исключительно на поддержании маломальского порядка в квартире.
Остается добавить, что познакомились мы с Вероникой примерно два с половиной года назад. Зам главного бухгалтера крупного рекламного агентства, с которым наш канал имел прочные партнерские — а теперь, благодаря мне, — еще и неуставные отношения. Помню, как при первой встрече меня поразил проницательный взгляд ее глаз, не столько меня рассматривающий, сколько оценивающий меня. Чуть позже — пара метких замечаний и умных фраз, касающихся наших совместных проектов. Однажды — затянувшиеся переговоры в офисе и поздний спонтанный ужин в кафе. Потом незаметно ставшие регулярными звонки друг другу, и ваши отношения также незаметно переходят за ту грань, где ты и она — любовники.
Хотя чисто-любовными я бы наши отношения с Вероникой все-таки не назвал. Скорее, мы с ней дружили, но в этой своеобразной кассе взаимопомощи от меня требовался перманентный флирт («Ром, я как, еще ничего?» и «Я так понимаю, ты мой последний любовный роман»), а от нее — элементарное человеческое понимание.
— Ник, скажи, а почему ты вообще вышла замуж? — выпускаю в воздух струю сизого сигаретного дыма.
— А ты из каких соображений, прости, это спрашиваешь? — Вероника оборачивается ко мне.
— Ну, — делаю сигаретой в воздухе неопределенный завиток, поглядывая на снимок Владимира, — ты же зачем-то вышла замуж? Так почему за него?
— Ну у тебя и вопросы с утра, — Вероника, словно что-то обдумывая, вглядывается в недра холодильника, после чего закрывает дверцу, заводит руки назад и прислоняется бедром к кухонной мойке. — Ну, время, наверное, пришло, — медленно произносит она, глядя в окно, за которым неотвратимо наступает серое московское утро. — Я, как и все, хотела какой-то определенности.
— А за него почему? — Никак не могу связать в голове ее бойкий характер и скучные глаза ее мужа.
— А Вовка был очень хорошей партией, между прочим! — запальчиво объявляет она и прищуривается. — К тому же, знаешь, есть в нем что-то такое, отчего ты понимаешь, что он всегда будет любить тебя больше, чем ты его. И даже если до него вдруг дойдут слухи… ну, обо мне, — тут Вероника виновато пожимает плечами и смотрит в окно так, точно до Владимира эти слухи уже не раз доходили, — то он не побежит, сломя голову, в ЗАГС разводиться. Ну, выяснит он со мной отношения, ну, будет скандал, ну, подуется он на меня с неделю… Но он все равно никогда никуда не уйдет, потому что он меня любит, и знает, что я по-своему его тоже очень люблю. Теперь понимаешь?
— Не-а. — Сделав затяжку, перегнувшись, ищу, куда бы стряхнуть пепел. Посмотрев на меня, Вероника направляется к подоконнику, роется там, в итоге, не найдя пепельницу, достает из мойки чистый стакан, набирает в него воду и подает стакан мне. — Спасибо, — киваю я и пристраиваю стакан на тумбочку. — Прости, но я не вижу в этом особой любви. Хотя, конечно, ты у нас женщина необычная, — миролюбиво заключаю я, но при этом ухитряюсь одним глазом охватить Веронику, вторым — перепланировку в её квартире.
Вероника внезапно мрачнеет.
— Да нет, Ром, я-то как раз обычная, — тихо произносит она и отходит к окну. — Я, как и все, хочу одного: стабильности… Тебе это, кроме меня, вряд ли еще кто-то скажет, но каждая из нас хотя бы раз в жизни делала попытку выйти замуж по большой и безумной любви, а удалось это лишь единицам. А дальше — так: тик-так, тик-так. — Вероника поднимает вверх палец и размеренно качает им в воздухе. — И ты, порыпавшись в погоне за принцами лет так скажем до тридцати, уже начинаешь просто хотеть устроенности. Чтобы свой дом. И чтобы дом твой был не хуже, чем у других. И чтобы вечером вместе с мужем смотреть по телевизору какие-то глупости… Да чтобы просто было с кем поговорить, в конце-то концов! — Вероника запахивает халат. — Только одни при этом вечно жалуются на судьбу, как моя Ленка, или гнобят своих мужиков, а другие делают так, как я. А те, кто говорит, что эта устроенность им в принципе не нужна, либо врут тебе, либо понимают, что они уже никогда не выйдут замуж… И потом, коли уж у нас об этом зашел разговор, — Вероника оборачивается и пристально глядит на меня: — Ром, вот скажи честно, ты бы на мне женился?
«Опа-па! Неожиданно…» Нет, не то, чтобы я вообще не ждал этот вопрос, но я никак не планировал, что наш разговор скатится в тему выяснения отношений. В итоге возникает короткая пауза, во время которой я раздумываю, что мне сказать.
— Не знаю. Хотя, наверное, скорее да, чем нет, — дипломатично отбрыкнувшись от неудобного вопроса, отворачиваюсь к тумбочке и бросаю сигарету в стакан. Окурок, прошипев, пируэтом идет ко дну.
— Нет, Ром, ты бы на мне не женился, — грустно говорит Вероника, опирается о подоконник и смотрит в окно.
— Думаешь, дело в разнице в возрасте? — резко — резче, чем мне хотелось бы, интересуюсь я.
— Нет, дело не в возрасте. Тут ты у нас без комплексов. — Вероника, обернувшись, краем глаз наблюдает, как я тяну из пачки новую сигарету. — А дело, Рома, собственно, в том, что тебе в пару нужна не такая, как я, или, скажем, твоя Лиза.
«Ого! Даже я этого не знал».
— А ты что, видела Лизу? Вы знакомы? Ну и как она поживает в Америке? Надеюсь, у нее всё хорошо? — чиркаю зажигалкой.
— А ты не ёрничай, — одергивает меня Вероника. — А насчет Лизы твоей я уверена, что и она тоже была обычная.
— Обычная — это какая?
— А такая. А ну-ка, сам мне скажи, какая она была? — окончательно разворачивается ко мне Вероника. — Хотя бы одно четкое определение мне дай, чем она тебя зацепила?
— Ник, честно? Я уже не помню, — завожу руку за голову и смотрю в потолок. Разговор какой-то дурацкий… — Ну, красивой она была. И порядочной.
«Стервой порядочной она была».
— И всё?
— Всё.
— Мм. Тогда почему ты на ней женился?
«Устал по бабам таскаться. В какой-то момент начало возникать ощущение собственной непромытости… А вообще интересно, — думаю я, — зачем я завел этот разговор?» Впрочем, ответ я знаю, и дело не в Веронике. Просто за последние несколько дней, начиная с того момента, как мы с Юлькой столкнулись с Рыжей, ржавый гвоздь, вколоченный в гробовую доску наших с ней отношений, снова начал саднить вопросом: «Почему же она все-таки выбрала Лешу?»
— Ну, мы с Лизой совпадали в принципиальных моментах. К тому времени я уже знал, чего я хочу. И Лиза тоже знала, чего она хочет, — помолчав, подаю реплику я.
— Включая ребенка, ипотеку и дорогую машину? — насмешливо уточняет Ника.
— А что, планировать жизнь — это смешно?
— Нет, Ром, это не смешно, но это как раз ответ на вопрос, почему ты на Лизе женился. Не любовь, а счастливая пятилетка семейной жизни. Прямо, как у меня!.. Так, ну и что дальше было? Почему вы с ней все-таки развелись?
«Потому что через год, ложась с ней в постель, я понял, что сплю с абсолютно чужим мне человеком. С женщиной, которой наплевать на меня так же глубоко, как мне на неё. Но я бы и с этим смирился, если бы Лиза не начала вовлекать в наши разборки Юльку».
— У нас не сложилось. В конце концов мы разошлись, — я вроде поставил точку в дискуссии.
— Да? Ну и кто был инициатором развода? — тем не менее, не отстает Вероника.
— Ник, да какая разница-то? — Теперь, кажется, пришел мой черед раздражаться. Скинув вниз ноги, сажусь на постели, отбрасываю в сторону одеяло. — По-твоему, если я сделал все, чтобы забыть о своей бывшей жене, — раздраженно ерошу волосы, — это означает, что она была обычной? Обыкновенной, как ты говоришь? А если бы я ее не забыл, то она бы была необычной? Так? Идиотская логика, ты не находишь?
— А ты сам разговор на эту тему завел! И кстати, разница есть, потому что лично мне кажется, что инициатором развода и свадьбы был ты… Рома, я знаю тебя два года! Два. Года, — Вероника поднимает вверх руку, складывает из пальцев знак «V» и несколько раз быстро сгибает и разгибает их, видимо, пытаясь продемонстрировав мне эти самые «два года», после чего тяжко вздыхает, подходит к кровати и, придерживая полу халата, садится рядом со мной. — Дай сигарету, — устало просит она.
— На.
— Спасибо, — Вероника щелчком вышибает сигарету из пачки. — Ты, Ром, прости, но ты то ли действительно не понимаешь, что я пытаюсь до тебя донести, то ли комедию просто ломаешь. Ничего не помню, ничего не знаю, никому ничего не скажу. Это же твой излюбленный стиль? — Вероника косится на меня и ищет глазами зажигалку на тумбочке. Не найдя ее, берет мою руку, переворачивает мою ладонь, прикуривает от моей сигареты и откидывается на локтях. — Хорошо, давай по-другому. Вот скажи, ну что у тебя есть? Ну, дом. Ну, работа. Ребенок. Друзья, хорошие связи, плюс неплохой заработок. Но это всё. Всё, ты понимаешь меня? Хотя это всё налажено и отлажено, как часовой механизм, который практически никогда не дает сбой, но это — всё. Скучно. Драмы нет.
— Ник, драм мне вполне хватает и на работе.
— А что, не так говорю? — Вероника прищуривается. — Ты, если вдуматься, и со мной-то начал встречаться не потому, что я так уж тебе понравилась, а потому что эти отношения показались тебе необычными. Вроде взрослая умная женщина, при этом с чудинкой. Хоть мою квартиру возьми, — Вероника обводит сигаретой периметр. — И при этом у меня муж есть, что, с одной стороны, тебе остроты добавляет, потому что этот муж может в любой момент нас накрыть, а с другой стороны, для тебя это гадость. Вон, ты даже сейчас морщишься… Но при этом я тебе друг и любовница. Так? — она вопросительно глядит на меня. — Ром, а ты никогда не задумывался, кто для меня ты? И как я к тебе отношусь? И чего я ждала от тебя эти два года?
Возникает новая пауза. Не понимая (а вернее, делая вид, что я не понимаю, к чему она снова ведет), молча смотрю на нее.
— Вот именно, — припечатывает Вероника и отворачивается: — Ладно, неважно. Всё, забудь. — Она тяжко вздыхает, но, бросив на меня короткий взгляд, вдруг решается: — Ром, ты пойми, влюбиться в тебя очень несложно. Ты интересный, ты умный, порядочный. У тебя даже обаяние какое-то правильное. Но по той же самой причине, — тут Вероника несколько театрально разводит руками и цокает языком, — любить тебя тяжело. И лично мне, например, за эти два года стало понятно, что тебе в принципе на всех все равно, если только это не твоя Юлька, не твоя мать и не работа твоя. Причем, именно в такой последовательности. И вроде ты здесь, со мной — и все равно, мысленно ты словно в другом измерении. Ищу тебя, зову тебя, а ты будто не слышишь… Кто тебе нужен, Ром, скажи? — это звучит тоскливо.
— Только не закончи сейчас фразой о том, что мне нужна такая, как твоя Ленка, — обнимаю Веронику за плечи.
— А причем тут Ленка? — подозрительно глядит на меня Вероника.
— А притом, что у Ленки твоей понятие «вечная молодость» ассоциируется не с количеством прожитых лет, а с числом новых любовников. Отсюда и проблемы в ее личной жизни. А я отказываюсь быть еще одной вехой на ее бесконечном пути к бессмертию.
— Да иди ты к черту, Ром!.. Я серьезно с ним говорю, а он опять отшучивается, — Вероника стряхивает мою руку. — Ром, ну посмотри ты сам, — взывает она к моей совести. Или к здравому смыслу. Или к эмоциям, как она говорит. — На работе ты жутко спокойный. Здесь ты тоже спокойный, хотя и с чувством юмора, — Вероника недовольно глядит на меня. — Ты вообще человек размеренный, про таких, как ты, говорят, что он — человек цельный. Ты знаешь, что хочешь, умеешь этого добиваться, но при этом при всем — ты уж прости меня! — ты же, как лед, холодный!
— Спасибо, — киваю я. — Всегда приятно услышать комплимент о том, какой ты, сразу после постели.
— Да я не об этом с тобой говорю! — еще больше раздражается Вероника. Она тяжко вздыхает, резким движением взбивает волосы и, кажется, чуть-чуть успокаивается. — Я тебе о том толкую, что ты почему-то однажды решил, что в твоей жизни всё должно быть лишь правильно. Правильная жена, правильная семья. Правильная работа. И в этих моментах ты, конечно, несокрушим, как скала. Но есть одна проблема: ты подспудно хочешь, ищешь, а может, и всегда будешь искать ту, что, прости меня, живым тебя сделает. Или уже делала. Или это ей еще предстоит, но такую, чтобы рвала тебе душу и на эмоции тебя выворачивала — да так, чтобы от вас двоих искры летели! А пока ты одна большая энергетическая пробоина: я, например, два года пытаюсь выжать тебя на эмоции, а ты пыщ-пыщ ими — и снова в кусты…
— Знаешь, а я бы на тебе все-таки женился. — Я отворачиваюсь. Почему-то начинает жутко тянуть домой, а может, и не домой, а туда, где никто не будет тебя препарировать. Хотя, если разобраться, то этот разговор начал я сам. Можно сказать, из-за Рыжей сам напросился.
— Потому что я тебя понимаю? — Вероника пытается заглянуть мне в лицо.
— Ага. И поэтому тоже, — отбросив одеяло, я встаю. — Ладно, я в душ. Или ты туда первой пойдешь?
— Иди. Иди в свой душ, Рома…
Несколько шагов по паркету — и я берусь за ручку двери ванной комнаты.
— Знаешь, Ром, ты бы никогда на мне не женился. В противном случае ты бы еще два года назад потребовал, чтобы я с Вовкой своим развелась, потому что так для тебя правильно. А ты ни разу даже не попросил меня об этом, — тихо говорит мне вслед Вероника.
Оборачиваюсь.
— Это не значит, что мне на тебя наплевать, — напоминаю я.
— Да нет, Ром, ровно это оно и значит. Тебе просто со мной удобно. И мне тоже удобно с тобой… Ладно, ты прав, к черту этот разговор по душам, а то мы еще поссоримся, — Вероника устало вздыхает и поднимается. — Иди в душ, а потом я пойду. А после мы кофе выпьем.
Киваю, закрываю за собой дверь, перебрасываю ногу через бортик ванной. Включаю воду. Где-то в комнате раздается требовательный звонок телефона, потом преувеличенно-радостный голос Ники: «Да, привет, Вова! Ну, ты как?» Слюна становится горькой, и я сплевываю себе под ноги. Включаю воду еще сильней, чтобы не слышать трогательного «я по тебе соскучилась» или еще что похлеще. Тугие струи воды сначала отодвигают журчащий монолог Вероники на второй план, а потом и вовсе его заглушают.
«Тебе, Ром, другая нужна. Такая, чтобы от вас двоих искры летели!»
«Спасибо, Вероника, уже летели!»
Да еще как летали…
«— Подождите, Роман Владимирович! — после показательной взбучки, которую я устроил ей с Панковым в аудитории, Рыжая, запыхавшись, догоняет меня у дверей деканата. — Подождите, я поговорить с вами хочу, — взбежав на этаж, она останавливается и поправляет ремень съехавшей на плече сумки.
— Да? — нехотя оборачиваюсь, провожая глазами пару студентов и преподавателей, которые проходят мимо нас.
— Вам не кажется, что моя оценка была незаслуженной? — Рыжая премило склоняет голову набок, но из глаз у нее брызжут искры. Тон злобный, взгляд острый — колючая студентка.
— Незаслуженная? Я задал вам пять вопросов. Вы ответили только на два. «Два» вы и получили, — отвечаю я, между делом рассматривая лучик солнца, который скользит у нее по щеке, по виску. В тот момент, когда он перебирается на линию ее переносицы, и она еще не успевает ни отвернуться, ни сморщить нос, я ловлю себя на мысли, что у этой странной и колкой девчонки самые прозрачные серо-зеленые глаза, которые я когда-либо видел. Внезапно возникает странное ощущение невесомости, будто меня кто поставил на паузу. В голову приходит то, что меня самого удивляет: если разобраться, я ничего не знаю о ней. Я не знаю её, но, пожалуй, хотел бы узнать.
«Господи, мне двадцать пять лет. Чем я вообще занимаюсь?»
— Хотите «пару» пересдать? — отворачиваюсь и направляюсь к окну. В глаза тут же впивается солнце. «Дебильный сентябрь какой-то выдался. Слишком жаркий и теплый до одури…» Поморщившись, разворачиваюсь спиной к свету, ставлю рюкзак на низкий подоконник, порывшись в нем, достаю расписание. — Когда?
— Что «когда»? — хмурится Рыжая.
— Ну, когда вы пересдать мне «пару» хотите?
— Да, я ХОЧУ пересдать. И я БУДУ пересдавать. И я пересдам, но не вам, — звонко чеканит Рыжая — да так звонко, что на нас уже оборачиваются. При этом — то ли мне это кажется, то ли это действительно так — но её ответ звучит, как «дам, но не вам». Медленно поднимаю глаза.
— Я все пересдам Павлу Петровичу! — прячась от слепящего солнца, Рыжая смотрит куда в область моей груди и решительно гнет свою линию.
— Боюсь вас расстроить, но ваш бывший преподаватель скоропостижно ушел на пенсию, — стараясь не вестись на ее тон, объясняю я.
— Что? Когда это? — Защищаясь рукой от солнца, Рыжая недоверчиво выкатывает на меня глаза.
— Первого августа.
— Но… но вы же на занятиях этого нам не сказали!
— А что, я был должен перед вами отчитываться? — оставив в покое расписание и рюкзак, я сую руки в карманы. — К тому же вам не кажется, что с этим вопросом вам больше к деканату? — До кучи киваю на соседнюю дверь. Рыжая, с секунду потаращившись на меня, впивается зубами в нижнюю губу, делая ее аппетитно-припухлой.
— И поинтересуюсь! — перестав грызть губы, объявляет она. — А еще я обязательно там спрошу, почему это у нас на третьем курсе финправо ведет не учитель со стажем, а какой-то аспирант… недоучка!
«Оба-на! Ответный удар?.. А не слишком ли ты, милая, бойкая?»
— А кто вам сказал, что я аспирант? Ваш друг сердца? Кстати, Панков как, не в обиде за свой «трояк»? — от души врезаю ей бронебойным.
— Не в обиде, ему наплевать, он все равно пересдаст… Да, а с чего это вы взяли, — спохватывается она, — что мы с Лешкой ЛЮБОВНИКИ? — выдохнув это «страшное» слово, Рыжая начинает жутко краснеть, а я приваливаюсь плечом к стенке.
«Так, ну тут либо я ее, либо она — меня», — проносится у меня в голове, пока я рассматриваю выражение ее лица, не столько смущенное, сколько озлобленное.
— А это видно. Невооруженным взглядом, — подаю ответную реплику я, и Рыжая подбирается. — Так на какое число вам, в бывшем девичестве Рыжакова, потенциальная Панкова, пересдачу назначить?
И Рыжая идет красными пятнами.
— Придурок! Да пошел ты знаешь куда, Воробей?! — прошипев мне это в лицо, она разворачивается, несется к лестнице и уже там, барабаня подошвами туфель по бетону, стремительно скатывается вниз по ступеням.
«Соплячка двадцатилетняя, — зло думаю я, — а ты что думала, что тебе всё с рук сойдет?»
Тогда я еще не знал, что ей всего девятнадцать лет и что она девственница.
«А вообще кое в чем Вероника права, — думаю я, закрывая глаза и ощущая, как струи воды барабанят мне по лицу, — и права она в том, что свою «необычную» я все-таки запомнил».
***
Спустя десять минут мы с Вероникой сидим на кухне, обсуждая погоду, работу, коллег, новый совместный проект — в общем, делаем все то, что обычно делают люди, когда показывают, что никто ни на кого не в обиде. И что у них по-прежнему все хорошо. В какой-то момент Вероника спохватывается и интересуется, как у Юльки дела? Собираюсь рассказать ей про утренник (откровенно говоря, там, у «Перекрестка» была у меня мысль попросить Веронику прогуляться со мной в детский сад, но я и тогда понимал, что Веронике это не интересно, не нужно. Да и Юлька, в общем, не просила меня приводить Веронику), так что я ограничиваюсь стандартной фразой «Спасибо, у Юльки все хорошо». Вероника кивает и тут же напоминает мне, чтобы я, уходя от нее, не забыл забрать свой мобильный с зарядки. И мы снова притворяемся парой. Притворяемся, что у нас есть завтрашний день, но отношения уже дали трещину, и я точно знаю, что, когда я уйду, Вероника сотрет улыбку с лица и, присев у стола, обязательно снова закурит. Подопрет рукой щеку, будет долго крутить сигарету в руке и перебирать в голове то, что оставило неприятный осадок, пытаясь разобраться в себе, во мне — в том, почему наши отношения, дойдя до фазы ухаживаний, романтических поездок «куда-нибудь» и томных ночей, так не перевалили за барьер «свадьба». Или хотя бы за фразу «я тебя очень люблю». Или «ты у меня единственная». И там, где должно было быть воздвигнуто моё «разводись и выходи за меня», лежит пустота, и для нас уже нет будущего.
Но самое интересное заключается в том, что, даже сейчас, сидя напротив Ники, я вижу это в её карих глазах. Вот оно — разочарование. Тот самый неприятный осадок, который уже не сотрешь, и где моё искреннее «ты нужна мне» будет воспринято всего лишь как одолжение, потому что это ты не захотел двигаться дальше, а она так старалась, она так подталкивала тебя, и при этом пыталась сохранить независимость. Хотя бы в фразах («Я знаю, кто тебе нужен, я же женщина-друг»). Но проблема не в разнице в возрасте. И не в Юльке, которая Веронику не приняла — проблема в том, что ты ЕЁ просто не любишь. Нет, она славная, умная, добрая, мудрая, но нет у тебя к ней тех самых чувств, за которыми возникают кольца, свадебные колокола, голуби в небо, белое или красное платье и все то, что она еще напридумывает, чтобы продемонстрировать свою оригинальность. Тут вероятно, возникает закономерный вопрос: а чего ж ты на Лизе женился? Ответ очень прост: тогда я сделал ошибку.
В итоге, сворачиваюсь. Благодарю за кофе, одеваюсь, целую в щеку, обещаю перезвонить. Женщина, впервые за два года откровенно спросившая меня: «Кто я для тебя, Рома?» с наигранной улыбкой закрывает за мной дверь и идет ко дну. Я иду к лифтам. Через час я дома.
Отпираю входную дверь, скидываю куртку и обувь, прислушиваюсь. Квартира отвечает звенящей тишиной, зато по коридору прокатывается плотный комок серой шерсти, который я, нагнувшись, машинально подбираю с пола и скатываю в шарик. Тем временем из кабинета появляется заспанная морда британца Шерхана. И хотя этому коту, на мой взгляд, больше пошло бы имя попроще, скажем, Петя или Митя, Юлька, которая без ума от рассказов про Маугли, назвала серого британского увальня кличкой матерого хищника. И Юлька в общем оказалась права: этот кот съест всё, что не приколочено.
— Мяу, — подумав, вяло произносит кот, после чего выплывает в коридор целиком.
— Соскучился? — хмыкаю я.
Кот небрежно пожимает плечами, заваливается на бок и начинает неторопливо вылизывать лапу, демонстрируя спокойное здоровое счастье от того, что его некому мучить (Юлька сейчас у моей матери).
— Есть хочешь? — чисто для проформы интересуюсь я.
Кот зажмуривается и таращится на проем двери в кухню, после чего решительно встает на ноги и чешет туда рысцой, не забыв по дороге как следует боднуть меня под колени серой плюшевой головой.
— Сейчас выдам, — обещаю я, — только руки помою.
Кот закатывает глаза и шлепается на толстую задницу.
— А ты бы, друг сердечный, лучше бы поменьше сорил, — на ходу упрекнув кота, зашвыриваю в мусорное ведро скатанный мной шарик и отправляюсь в ванную. Кот недовольно наблюдает за тем, как я тщательно мою руки и вытираю их полотенцем.
Получив порцию, кот моментально ее проглатывает, выгибается, отставляя назад заднюю ногу, рассеянно благодарит все тем же «мяу» и, покачивая боками, переходит в гостиную, явно собираясь прилечь на диване. Наблюдая за ним, я продолжаю рассеянно думать о Рыжей и о том, что же все-таки делать с праздником Юльки? Когда я уже дохожу до мысли о том, что мне ничего не мешает пойти туда вместе с матерью, которая, если что, примет огонь на себя, тишину пронзает трель телефона, и определитель начинает монотонно вещать нечеловеческим женским голосом:
— Шестьсот тринадцать. Сорок два. Девяносто восемь.
«Надо же! Как по заказу».
— Да, мам. Привет. — Смотрю на часы. Я обещал забрать Юльку в восемь, а сейчас только одиннадцать. — Что-то случилось? У тебя изменились планы?
— Что? Нет. Привет, Ром, нет, ничего не случилось. Просто я хочу с тобой кое-что обсудить, — начинает моя-мать-Вера Сергеевна тем вкрадчивым тоном, которым всегда сообщает мне самые неприятные новости.
— Что-то с Юлькой? — немедленно напрягаюсь я.
— Что? Нет, конечно. Все нормально с Юлей, — обижается мать. — Тебя, Ром, послушать, так я как будто живу в диком лесу, а вокруг меня бродят сплошные злобные крокодилы. Всё хорошо с Юлей, она, если помнишь, на дне рождения у Леры своей. — (Лера — это еще одна закадычная подружка Юльки, но не суть.) — Тут другое… в общем, тут такое дело, Ром…
— Мам! Не томи.
— В общем, мне твой папа звонил, — бухает мать мне прямо в голову.
Растекается долгая пауза.
— Да что ты? — Непроизвольно хватаюсь за стул и тяну стул к себе. «Хотя зачем он мне нужен?» Опомнившись, оставляю стул в покое. — И что «мой папа» хотел на этот раз? Денег на жизнь? Или так, потрепаться с тобой за жизнь, потому что ему больше никто не хочет подставлять свое ухо?
— Ром, так нельзя, это все-таки твой отец, — одергивает меня мать.
— Правда? А ничего так, что у нас с ним фамилии разные?
— Ну он же предлагал записать тебя на его фамилию, Ознобин.
«Рома Ознобин… Только этого мне ещё не хватало!»
— Спасибо, конечно, но я как-нибудь пропущу. — Краем глаз замечаю, что из гостиной вопросительно выглядывает кот, привлеченный резкими звуками.
— Но ты мог бы с ним хотя бы поговорить, — упирается мать.
— Нет, мам, не мог бы. — Я злобно смотрю на кота. Кот мстительно поджимает уши и с видом «разбирайся ты сам со своей семьёй!» скрывается от меня в спальне.
— Рома, ну нельзя же так, — продолжает уламывать меня мать.
— А как можно? — Я провожаю глазами нервно подрагивающий кончик хвоста кота. — Бросить беременную женщину — кстати, тебя! — и пропасть лет на двадцать? А вернувшись, изобрести кучу отмазок и продолжать перманентно тебя навещать, заодно разбираясь со всеми своими бабами?
— Ром, это все-таки женщины. А не бабы, — включает воспитателя мать, которая без малого сорок лет оттрубила в школе учительницей математики.
— Нет, мам. Женщина, это когда она у тебя одна. А когда их у тебя много, то это бабы. Отсюда и бабник. Знаешь такое слово? — Я прищуриваюсь. Мать молчит. — Вот и Ознобин твой бабник. И балабол. — Я все-таки подтаскиваю к себе стул, ставлю его спинкой к стене, усаживаюсь и, запрокинув голову, принимаюсь изучать потолок.
«Не прощу», — проносится в голове.
— А балабол-то он почему? — вздыхает Вера Сергеевна.
— Почему? А он, сколько я его знаю, всё пустыми прожектами фонтанирует. То он втирал тебе, что собирался открыть какое-то архитектурное бюро. То он рассказывал, что он строительную фирму откроет. То обещал тебе, что станет строительным гигантом на рынке окон и каких-то идиотских дачных теплиц на солнечных батареях. А параллельно ту из баб своих выбирал, кто его содержать будет. И в итоге выбрал Копылову, начальницу твою. Так что ж он у неё не остался? Потому что у Копыловой, директрисы твоей, бабки невовремя кончились? Или потому, что Копылова твоя постарела, а ты на её фоне всё, как девочка, выглядишь?
— Ром, он внучку хочет увидеть, — наконец признается мать.
— Кого?! — От возмущения я даже воздухом захлебнулся. — Мам, опомнись, какую внучку? Где он раньше был, когда Юлька родилась? Что, испугался, что за внучкой надо в ясли ходить и пеленки стирать?
— Ром, какие пеленки, у Юли памперсы были.
— О да, это, конечно, меняет всё! — саркастично киваю я. — Короче, мам, делай, что хочешь, но, чтобы я про этого му… гм, Ознобина твоего больше не слышал. Хочешь — общайся с ним, хочешь — тащи его из очередной ямы, хочешь — продолжай его слушать, но предупреждаю сразу: денег ему я не дам.
— Рома…
— Да, и за Юлькой я приеду не к восьми, а к семи. Я раньше освободился.
— Ром…
— Все, мам, извини, но у меня вторая линия.
Дав отбой, шепотом выдаю не самую литературную фразу и вцепляюсь в волосы на затылке. Папа мой, видите ли, хочет внучку свою увидеть! Нет, честное слово, я просто преклоняюсь перед этим человеком! И хотя ссоры и бури временами нужны (они вымывают грязь из души), но мой отец — это отдельная песня. А мать — это вообще единственный человек, который может вывести меня из себя практически на «раз, два, три», что подтверждает расхожую истину о том, что больше всего мы злимся на тех, кто нам по-настоящему дорог (к отцу это, разумеется, не относится.). Тру ладонями щеки, трясу головой. Нет, ты подумай! А я еще хотел попросить мать сходить со мной к Юльке на утренник. Ага, представляю себе, во что это выльется. Пролог («Рома, ты пойми, близких людей все-таки нужно прощать!»), кульминация («Рома, это же папа твой!») и эпилог (слезы матери и слезы Юльки, причем мать будет плакать из-за Ознобина, а Юлька — из-за того, что в слезы ударилась ее бабушка).
«Нужно прощать… Мам, кого прощать? — мрачно утыкаюсь глазами в стену. — Ты же умная женщина, пойми ты, наконец, что это не «папа мой», а навешавший тебе лапшу на уши обормот, много лет назад делавший ремонт в твоей школе, параллельно заделавший тебе меня, после чего и смывшийся».
Хотя справедливости ради надо сказать, что у матери, как это ни странно, хватило сил и терпения надавить на Ознобина, чтобы в моем свидетельстве о рождении в графе «отец» не стоял прочерк. Правда, в обмен на это мой так называемый папа вымутил с моей мамы отказ от алиментов, что не помешало ему с завидной регулярностью возникать в ее жизни и даже пару раз заявиться ко мне на работу, предлагая «все-таки получше узнать друг друга» и дать ему взаймы на очередной безумный проект. А мать всё на что-то надеялась, все чего-то ждала… «А может, это любовь такая?» — проносится в голове.
«Да на хрен такую любовь, — злобно думаю я. — В жизни все надо делать правильно и, желательно, вовремя».
Вовремя перестать обращать внимание на насмешки и критику псевдодрузей, которые никогда не делали то, что ты делал. Не оглядываться на лающих тебе вслед собак, иначе ты никогда не дойдешь до поставленной цели. Вовремя перестать рефлексировать, что у тебя никогда не будет отца, потому что твой отец — безответственный мудак и козёл. Вовремя прекращать отношения с женщиной, если тебе больше нечего ей предложить (это я о Веронике). Не штамповать, как станок, детей, если они тебе не нужны. Навсегда убивать отношения с бывшей женой, если она при разводе начала шантажировать тем, что не даст тебе общаться с ребенком. Вовремя дать этой жене отступные, лишь бы она оставила ребенка в покое, и с чистым сердцем благословить ее на Америку, где она, судя по ее последнему эсэмэс, «продолжает искать себя». И — так уж, до кучи! — перестать третий день думать о Рыжей.
И тут передо мной снова появляется лицо Рыжей, и мысли уносят меня в такую глубину, откуда и выплыть уже невозможно.
«Да ну его к черту», — махнув рукой, встаю и перехожу в кабинет. Пытаясь успокоиться, включаю компьютер. Стараясь отвлечься, открываю «окна», захожу в Интернет и просматриваю пару ЖЖ, которые иногда читаю под настроение. Поостыв, перебираюсь в WattsApp, где минут двадцать общаюсь с парой старых приятелей. Окончательно успокоившись, перебираюсь в «Фейсбук», где нахожу сообщения от своих «старых» любовниц (одной тридцать, другой тридцать три, у третьей сегодня как раз день рождения). Поздравляю их с прошедшими и настоящим стандартной электронной открыткой и зачем-то перехожу на закладку «Плехановского». Бездумно роюсь в постах своих одногруппников, просматриваю ряд объявлений (намечается поход в клуб «Тонна», в кафе и поездка на Воробьевы горы. «Господи, а на Воробьевых горах-то они что забыли?»). Серфлю страницы студентов, которых когда-то давно вел я, пока не натыкаюсь на никнейм «Диана_310191». Забавно… Надо же, Рыжая так и не поменяла никнейм, заведенный еще при мне.
Откидываюсь на спинку кресла и рассматриваю ее аватар: фирменная улыбка Дианы и полузакрытое ладонью лицо. Прямо не женщина, а загадка! Усмехнувшись, выдвигаю ящик стола, вынимаю пачку сигарет. Пока Юльки нет дома, закуриваю и принимаюсь прокручивать посты Рыжей, пролистывая их день за днем, год за годом. Всё — сплошная смесь из острот, забавных «мудрых цитат» и остромодных мемов. И — никаких тебе откровений. Впрочем, я уже говорил, что это ее стиль, который вызывает у меня легкую ностальгию по ТЕМ временам. А еще на ее странице есть фотографии. Много. Во внутренностях что-то сжимается, когда я понимаю, что подспудно ищу снимки Панкова, то ли желая лишний раз убедиться, что он до сих пор играет в ее жизни заметную роль, то ли что он навсегда исчез из ее жизни. Но Панкова на снимках нет, и мозаика постепенно склеивается из других фотографий. Египет, Таиланд, Италия, Франция, Турция и снова Египет. Все затертые нашими соотечественниками до дыр туристические места, с обязательным позированием на фоне пирамид, Елисейских полей, солнышком на ладони и наклоном тела в сторону «падения» Пизанской башни. Снимки в основном сделаны в весенне-летний сезон: Диана в шортах (этот снимок я изучал минуты четыре), Диана в короткой юбке (подумал, усмехнулся и поставил ей лайк) и Диана с группой каких-то девиц примерно ее возраста (подруги? Приятельницы? Коллеги с работы?). Изредка попадаются снимки с мужчинами. Молодые люди довольно презентабельной внешности либо вежливо придерживают ее за талию, либо обнимают ее за плечи, что вселяет тоску (сам-то ты когда последний раз отдыхал?), оптимизм (как ни странно, но меня радует, что на ее снимках мужчины не повторяются. То есть не возникает конкретно кто-то один, тот единственный, под фото с которым девушки обожают оставлять подпись: «Я и Мой самый-самый»). В какой-то момент к эмоциям примешивается легкая ревность («А все-таки, какие отношения связывали ее с этими мужчинами?»). Но, судя по выражению ее лица, никакие. Нет, она улыбается, но смотрит в камеру спокойно и холодно, как-то отстраненно, что ли, довольно неубедительно разыгрывая сюжет под названием «Интим & сплошное счастье на отдыхе». Просто нет у нее на лице и в глазах того выражения, когда ты понимаешь: вот он, тот, что был ей небезразличен.
Просто я знаю, о чем говорю: я видел это в ее глазах. Правда, этому предшествовала пара событий…
«…И понеслась игра в войну. После разборки у деканата мы гадили с Рыжей друг другу на каждом шагу. Я долбил ее вопросами и ставил ей «неуды», она целенаправленно загоняла меня в угол своими неплоскими шуточками. Кнопки на стуле, клей на сидении стула, с завидной регулярностью появляющийся на доске нарисованный мелом огромный взъерошенный воробей. Апофеозом ее деятельности стали глиняные и деревянные свистульки, которые по ее замыслу должны были изображать воробья, которые я перед началом занятий стал находить на своем столе, и которые (как я позже выяснил), она оптом закупила на ярмарке в Измайловском парке. Через месяц я собрал из этих свистулек коллекцию. А еще через месяц я был близок к тому, чтобы запихнуть ей эту коллекцию в голову. Ухмылка Панкова, смешки студентов, жадное ожидание новых приколов Рыжей на их лицах — и глаза самой Рыжей, которые наблюдали за мной с любопытством и откровенным вызовом.
«Какого черта ты от меня добиваешься?» — глядя на нее, каждый раз мысленно спрашивал у нее я, с небрежной улыбкой сгребая к себе в карман или в сумку очередную свистульку.
«А я хочу посмотреть, как долго ты выдержишь», — отвечали ее глаза.
Ясно, что рано или поздно должен был произойти взрыв. Но катализатором взрыва стал случайно подслушанный мной разговор в коридоре.
В понедельник, по дороге заскочив в деканат, я, как в том старинном водевиле, проходил мимо женского туалета.
— Вот увидишь, в конце концов наш Роман на нее клюнет, а она ему просто не даст, — донеслось из-за приоткрытой двери.
«Чего, чего?» — притормозив, мельком бросил взгляд в проем, образованный незапертой дверью и косяком двери, и обнаружил на линии умывальников двух Елизавет Ремизовых. Судя по голосу, фразу произнесла брюнетка Елизавета.
— Думаешь? — Ремизова-шатенка, вынув из-под крана мокрые руки, аккуратно поправила запястьем очки.
— Уверена. Я просто знаю, что делает Рыжакова. — Ремизова-первая чуть наклонилась вперед, рассматривая себя в конопатом от мыла зеркале, порылась в карманах и вытянула оттуда блеск для губ. Пока я раздумывал, слушать ли мне это дальше или все-таки пройти мимо, она раскрутила флакончик и принялась мазать кисточкой по губам, сложив их дудочкой.
— Ну, знаешь! Вообще-то Роман ей регулярно «пары» рисует, — прикрутив кран с водой, Ремизова в очках с серьезным видом принялась наблюдать за манипуляциями Ремизовой без очков.
— Что — увы! — не помешало ему её выделить. Он ей увлекся. Зная Рыжакову, прогнозируемый результат. Но он это зря: ей всего девятнадцать, а ему как минимум двадцать шесть. И в его возрасте можно было быть понаблюдательней и поумнее.
— Ему двадцатого апреля исполнилось двадцать пять. Я в деканате узнавала, — оповестила ее Елизавета вторая.
— Да? Странно, а выглядит старше… Понимаешь, если он все-таки сообразит, что Рыжакова просто не воспринимает его всерьез, то он очень быстро угомонит её. А пока их войнушка больше напоминает не на его выстрадано-спокойное: «Рыжакова, к доске!», а прелюдию к брачным играм. Только он на Рыжакову всерьез ведется, а она забавляется. Мне Панков сказал, что она недели две назад заходила в деканат, где и выяснила, что Романа нашего через два-три месяца сменит настоящий преподаватель. И она прекрасно понимает, что когда этот преподаватель придет, то она с легкостью пересдаст ему все свои «пары». А пока она просто валяет дурака. Как Панков говорит, «наша Ди расслабляется».
Сказать, что она пригвоздила меня этими сведениями к полу, это ничего не сказать. Прикольно в двадцать пять стоять и чувствовать себя идиотом. Другой бы «прочитал» Рыжую раньше. Другой — но не я.
— А, может, предупредить Романа? Может, как-нибудь аккуратно намекнуть ему, что над ним уже пол нашей группы смеется? — Елизавета-два снова поправила очки, глядя на Елизавету-один.
— Попробуй, — та пожала плечами. — Но можешь легко попасть под раздачу.
— Почему это? Я же из лучших соображений!
— А ты думаешь, он оценит подобную помощь?
Выдав это умозаключение, Елизавета-один рассеянно перевела взгляд на дверь. Заметив меня, медленно выпрямилась, еще медленнее убрала руки в карманы длинного свитера. Ремизова вторая, проследив за ее взглядом, непроизвольно обернулась к двери — и, опля! Как говорится, пожалуйте, девочки, бриться.
Но если без шуток, то вся мизансцена выглядела для меня довольно позорно: стою, подслушиваю, переживаю…
— Ой! Здравствуйте, — зардевшись, пискнула Елизавета в очках.
Елизавета первая склонила голову набок, и:
— Здравствуйте, Роман Владимирович, — она произнесла это так, словно всем видом пыталась продемонстрировать мне, что не откажется от своих слов, прозвучавших за минуту до этого.
Сохраняя хорошую мину при очень плохой игре я тоже сказал: «Здраствуйте», развернулся и уж было собрался продолжать свой бесславный путь в аудиторию, когда Ремизова в очках метнулась ко мне и принялась частить:
— Роман Владимирович, вы только не подумайте, что мы тут о вас сплетничали. Это не так, — проникновенный взгляд в глаза. — Просто нас очень волнует поведение Рыжаковой. Потому что это в первую очередь отражается на нашей учебе. На успеваемости. На общем, так сказать, восприятии вашего предмета. А учеба — это сейчас самое важное, и я…
«Господи, да что ж ты вязкая-то такая».
Игнорируя ее бессмысленное бормотание, перевел взгляд на Ремизову номер один. Лиза глядела на меня, в глазах — спокойствие и понимание. Молча и где-то даже благодарно ей кивнув, я отправился в класс, понимая, что с Рыжаковой надо кончать. И я закончил. Причем, закончил я тогда капитально…
Произошло это примерно на пятой минуте занятий.
— Рыжакова, к доске.
— Опять? — Рыжая распласталась на парте, ухитряясь обхватить столешницу одной рукой, другой — игриво подпереть подбородок.
Ещё усмехаюсь:
— Даю тебе шанс одним ответом исправить все твои «неуды».
И я бы дал ей, клянусь. Я все ещё думал, что дело в оценках.
— Н-да? — Рыжакова сделала вид, что задумалась и даже поиграла бровями. — Не-а, я не пойду. Вызовете кого-то другого.
С верхнего ряда раздается смешок, потом другой, третий. И тут я поймал взгляды Ремизовых.
— Тогда с вещами на выход, — отчеканил я, и в аудитории разлилась первозданная тишина.
— Вынуждена огорчить вас, Роман Владимирович, но с вещами я никуда не пойду, потому что это называется прогулом. Но вы ведь, наверное, этого не знали, да? Вы же аспирант, а не профессор? — Она смотрела на меня так жалостливо, точно на слабоумного. Вот тут-то меня и прихлопнуло. Причем накрыло меня не на «раз-два-три», а от слова «совсем». Глаза застилает пелена, в висках начинает стучать. Потом где-то на периферии сознания красным сигналом начинает мигать: «Всё, добивай эту историю. Добивай ее раз и навсегда», и я делаю шаг к ее парте.
— Вставай и со мной в коридор, — боясь сорваться, свистящим шепотом выдыхаю я.
Рыжая, не сводя с меня глаз, медленно откидывается на спинку стула.
— Всё, Ди, извинись. В этот раз ты перегнула палку. Извинись перед Воро… гм, перед Романом. Роман Владимирович, простите её, — подбирается на стуле Панков, но его вмешательство злит меня ещё больше.
— Я не нуждаюсь в помощниках, — перевел глаза на него, потом на нее. — Вставай и со мной в коридор.
— А то что? — Рыжая с легкой улыбкой складывает на груди руки, «ну, дрянь» проносится в голове, и до меня как-то сразу и вдруг доходит, что Елизавета первая была права: Рыжакова играет, а я всерьез ведусь на ее приколы.
Делаю через нос глубокий вдох, и ритм сердца приходит в норму.
— Пойдем поговорим в деканат, — опираясь о ее парту, уже нормальным голосом предлагаю я.
— А пожалуй что и пойдемте, — подумав, соглашается она, и ее глаза радостно вспыхивают. — Расскажу там, как вы студентов на прогул подбиваете. — Рыжакова встает и не забыв бросить многозначительный взгляд на Панкова, покачивая затянутыми в узкие джинсы бедрами выплывает в коридор. Иду за ней, не забыв бросить студентам: «Методичка, читайте со страницы пятнадцать». Когда дверь за нами закрывается, я, быстро оглянувшись, оцениваю периметр (на расстоянии ближайших пятидесяти метров в коридоре только цветы, людей нет) и цепко хватаю Рыжую пальцами за загривок.
— Ай, — от неожиданности она приседает. — Ты… да вы что себе позволяете?
«О, на «вы». Да у нас прогресс!»
— А ну молчать! Тихо, — практически подталкиваю и волоку ее впереди себя.
— Скотина какая. Убери руки! — Самое интересное, что ей почему-то не пришло в голову закричать. Правда, она попыталась вывернуться и даже пнуть меня. Сдавливаю ее шею — не до боли, но довольно чувствительно:
— Предупреждаю, синяк останется.
Изловчившись, Рыжая откидывает назад голову, и ее волосы теплой волной мажут меня по лицу.
— Тьфу ты, черт, — я почти отплевываюсь.
— Тут везде камеры. Тебя запишут и выгонят… за насилие… над студентками, — пыхтит она, пытаясь вцепиться ногтями мне в руку.
— Камеры? — чуть надавив пальцами, заставляю ее, как куклу, покрутить головой. — Где тут ты видишь камеры?
— Псих! Ай! — вскрикивает она, когда я, резко сменив курс (ни в какой деканат я, разумеется, и не думал идти), заталкиваю ее в крохотное помещение, где уборщица держит щетки, веник и прочую дребедень. Тишину, на секунду воцарившуюся в коридоре, оглашает дребезжание жестяного ведра, которое подвернулось Диане под ноги и которое я нечаянно пнул. Пока Рыжая, бестолково размахивая руками, отпихивает от себя швабру, пытаюсь сделать разом несколько вещей: прислонить ее спиной к стенке, захлопнуть дверь и запереть дверь на щеколду. Щелкнув замком, оборачиваюсь, пытаясь определить в темноте, где стоит Рыжая. Темно, хоть глаз выколи.
— Рыжакова, ты где? — подумав, зову я.
— Я тебя сейчас ударю, — звучит напротив моей ключицы.
«Так, похоже, где-то здесь её голова…» Наощупь ищу ее плечи. Когда я нечаянно проехался ладонью по ее груди, она попыталась засадить кулаком мне в живот.
— Заканчивай! — перехватив ее руки, тряхнул ее. — Значит так. Если ты, Рыжая… — подумав, добавил еще кое-что похлеще, и она испуганно затаила дыхание, — начиная с этой минуты раз и навсегда не утихомиришься, то я сам схожу в деканат…
— Во-во, иди! — моментально отмирает она. — Да пусти ты меня!
Встряхнул ее и вернул обратно к стене:
— … но не за тем, чтобы на тебя жаловаться, а за тем, чтобы тебя перевели на другой поток, где не будет ни твоих приятелей, ни твоего Панкова. Вот тогда я посмотрю, как ты там запоешь без своей группы поддержки.
— У тебя, — брык меня в лодыжку ногой, — не получится.
— Это почему? — потираю ушибленную голень о другую.
— Потому что Лешка со мной уйдет.
— Да ну? А где он сейчас? Почему не бежит спасать тебя? Леша, ты где? Ау? Ле-шик? — за каким-то лешим кручу в темноте головой, даже опускаю вниз голову, точно ее Леша прячется где-то под веником, и внезапно попадаю сухими губами в прохладный лоб Рыжей. От неожиданности осекаюсь. В темноте, в ноздри моментально бьет запах ее теплых волос, кожи, дыхания. Страх, напряжение, возбуждение — в этом запахе всё перемешано. И я внезапно осознаю, что в этой клетушке сейчас есть только я и эта девчонка, чьи ребра гуляют под моей правой рукой, потому что там колотится ее сердце. На ум приходит бьющийся в темноте под стеклом мотылек. Ощущение ее тела, скрывшая нас темнота, кажущаяся вседозволенность и приятное чувство превосходства над ней кружат голову, будоражат, рождая смутные, острые, и в общем, понятные мне желания. Причем одно желание точно присутствует. Машинально сжимаю ее талию, из-за щели двери на ее высокие ботинки с узкой стопой падает полоска света, и я замечаю, как ее лодыжки дрожат.
— Эй, ты меня слышишь? — Не понимаю, с чего она вдруг затряслась.
— Слы-слышу, — раздается в ответ, и тут она без предварительных всхлипов начинает рыдать, что меня несколько обескураживает.
— Эй, Рыжа… Диана, да ты что? — забыв о желаниях, встряхиваю ее за плечи.
— Не на-адо.
— Чего не надо?
— Так зли-иться на меня.
— Почему? — интересуюсь я, видимо, окончательно обалдев от смены ее настроений.
— Потому что ты пуга-аешь меня.
«Идиотка». Потряс головой, хмыкнул:
— Диан?
— А-а?
— Ты, конечно, прости, но дура ты малолетняя. Ну всё, хватит, заканчивай рыдать, — взяв ее под мышки, подтянул к себе, неловко постучал по спине, пытаясь ее успокоить. — Ну всё. Ну прости. Но заканчивай это, слышишь?
— Слы-ышу.
— И больше не веди себя так. Я тебе тоже не семижильный.
— Ы-гы, — она хлюпает носом где-то в области моей грудной клетки. — Ты меня тоже прости. Просто ты так со мной разговаривал, точно я — пустышка.
— Ну да, а ты, конечно, к этому не привыкла. — Меняя позу (спина затекла), опираюсь рукой о шероховатую стену. — Ну что, мир?
— Мир, — судя по скольжению прядей ее волос по моей руке, она быстро-быстро кивает.
— Ну, если мир, то тогда давай поцелуемся и пойдем на занятия. — Я предложил это, думая, что она рассмеётся, пошлет меня нафиг, после чего мы уже совершенно по-дружески вылезем из этой комнаты и вернемся в аудиторию, где наконец воцарятся долгожданные мир и покой.
— Л-ладно, — с удивлением слышу я и с еще большим изумлением ощущаю, как ее руки начинают скользить у меня по груди, по плечам, робко перебираясь ко мне на шею.
«Деточка, да я же шутил!» — не успеваю ни сказать это вслух, ни отклониться, когда ее теплые губы нерешительно трогают мои. Боясь обидеть ее, приложил два пальца к ее губам: «Не надо». А она неуверенно и осторожно потянула их в себя. Горячий рот, робкий оборот влажного языка вокруг фаланг, ее короткий вдох — и я сам не понял, когда и, главное, зачем, перехватил ее губы. Она замерла. Я чуть нажал, пытаясь ее открыть. Она вздрогнула. И вдруг ответила.
Поцелуй, еще один и еще. Сложно объяснить, что это было, но с тех пор при слове «поцелуй» мне на память почему-то всегда приходило именно это касание. Сложно объяснить, что вообще происходит с мужчиной, когда он трогает губами женские губы. Но с каждым прикосновением к её губам, пахнувшим клубничным блеском, к их тугим уголкам, к влажной плоти ее рта внутри меня словно клубок закручивался. Все туже и туже — не разорвать. Я не думал о том, ЧТО я делал. Я думал о НЕЙ, с которой я делал это. ОНА обнимала меня за шею, тянулась ко мне на цыпочках. Мне нравилось ощущать ЕЁ тонкую, очень гибкую, почти змеиную талию. Я чувствовал, как ОНА пытается задержать дыхание, не пускать меня дальше, но постепенно теряет контроль и дышит все чаще и чаще.
— Мм, — один тихий стон, и я понял: ОНА сдаётся. И уже не уйдет от меня. И безобидные жесты кончились. Подтянув ее к себе и обхватив ладонью ее подбородок, я начал брать ее рот так, точно половый акт с ней имитировал. Это было как сумасшествие: незапланированный и непродуманный мной сценарий укрощения моей личной строптивой вдруг свалился мне на голову таким диким желанием, что я даже сам испугался.
И тут она хрипло простонала мне в рот, стараясь покрепче обнять за шею.
— Тихо. Тихо. — Моментально отступил от нее.
«Лебедев, ты идиот? — взвизгивает ржавой пилой в голове. — Ты же преподаешь у нее! Не вник? Тогда читай по губам: пре-по-даешь. А не даешь. И ты девятнадцатилетних студенток не трахаешь».
— Ро… — она сглатывает, потом робко: — Рома, что-то не так?
— Что? Ты о чем? — Бросив ей: — Подожди, — выглядываю в коридор. Убедившись, что в периметре никого нет, оборачиваюсь: — Пошли.
Подал ей руку, помог вылезти из клетушки на свет. Она, кусая губы, смущенно глядит на меня. Щеки красные, пальцы почти по-монашески переплетены внизу живота, в волосах — паутина.
— Стой, — вынимаю нитки пыли у нее из волос, потом сам отряхиваюсь. Она пытается заглянуть мне в лицо. Поворачиваюсь к ней спиной:
— Посмотри, на мне ничего нет?
— Ничего… Это все, что тебя волнует?
«А вот это уже провокация. Не отвечай, молчи. Ты знаешь, как это делается, — зажигается в голове полученная опытным путем красная лампочка. — Потому что сначала она попытается втянуть тебя в диалог, потом — в выяснение отношений, следом — в отношения, которых у вас нет и не будет. Поэтому просто молчи. В крайнем случае будешь постепенно её сливать, и сначала она тебя возненавидит (как все), потом (как все) устанет, а чуть позже отстанет сама».
— Ты жалеешь, что я это сделала, да? — с рдеющими щеками она встает напротив меня.
— Ты о чем, о скандалах в аудитории? — усиленно делаю вид, что не понимаю ее вопроса.
— Ром, ответь мне, пожалуйста. — Она сжимается в комок. Тон настолько тоскливый, что волей-неволей, но приходится посмотреть на нее.
Тут-то я и увидел ее глаза. Чуть виноватые, немного смущенные, еще затуманенные острым желанием (я даже ощутил его на кончиках пальцев, как электрический разряд) и с надеждой на то, что ТАМ у нас всё было очень и очень серьёзно.
— Диана, не… — вздыхаю. «Не придумывай себе ничего», — проглатываю окончание фразы. — Слушай, давай поговорим после занятий?
«А еще лучше через месяц, через год или вообще никогда».
— Ты пожалел, да? Я знаю, что ты пожалел… Хорошо, не переживай, я никому ничего не скажу. И я не буду за тобой бегать. У меня правда Леша есть и… всё. Пошли.
— Куда? — уставился на нее.
— В аудиторию. «Пары» мои пятерками исправлять. Только я в туалет сначала зайду, руки помою. — Она развернулась и пошла от меня. Она так и не обернулась.
Глядя ей вслед, непроизвольно провел тыльной стороной ладони по своим губам, стирая с них ее бесцветный клубничный блеск. И поморщился, ощутив от ее слов горькое послевкусие.
«Я не буду за тобой бегать, Рома…»
Забегая вперед, надо сказать, что ровно это она и исполнила. А я… «А что если взять и пойти у Юльки на поводу? — проносится в голове. — А что, если взять и привести Диану к Юльке на утренник? Выглядит Диана вполне, Юльке она понравилась, Юлька ей тоже, да и мне Рыжая, в общем-то, не чужой человек». При воспоминании о том, насколько она мне «не чужой человек», я даже усмехнулся.
Нет, конечно, сумасшедшая идея затащить Рыжую в детский сад, хотя… а что, собственно говоря, я теряю? Захочет — пойдет, не захочет — откажется. А если пойдет, то я убью разом даже не двух, а трех зайцев: удовлетворю пожелания Юльки, угомоню Людмилу и прочих своих потенциальных «подруг», и… И тут самое время признаться себе, что ты просто хочешь её увидеть.
Просто увидеть.
Притушив сигарету в пепельнице, пока не пропал запал и пока мне в голову не вломились другие, более скорбные воспоминания о нашем прошлом, нахожу на странице в «Фейсбуке» окно для личных сообщений, придвигаю поближе клавиатуру и довольно быстро набираю следующий текст:
«Диана, привет, как дела? Если у тебя на утро 7-ого нет никаких планов, то, может, сходим на утренник Юли? Она тебя приглашала, и я буду рад. Детсад «Огонек», начало в 8:30, адрес ты знаешь». Прикуриваю новую сигарету и допечатываю: «Если хочешь, мы с Юлькой подхватим тебя у твоего дома. Только скинь мне свой адрес, пож-ста. Да, и запиши мой мобильный: 8-916-780-ХХ-ХХ».
Подпись не нужна, и так понятно, что я — это я. Отправляю письмо, минут пять таращусь в замерший монитор, который, кажется, также ожидает ответ от Дианы. Но ответа нет, так что я захлопываю ноутбук, надеваю куртку и отправляюсь по делам: продуктовый, почта, строительный рынок, магазин для животных (кот слопал весь корм, и если вечером ему не «выдать» положенные двести граммов, то он съест Юльку, меня и квартиру).
Перемещаясь по городу, ловлю себя на мысли о том, что я… жду. Жду, когда на мобильном раздастся звонок или на почту придет письмо от Дианы. Вместо этого прилетает сообщение от Вероники:
«Ром, привет! Какие планы на завтра?»
«Буду на работе, как всегда», — отвечаю я.
«А вечером?»
«У меня совещание».
«Длинное?»
«+»
«А может, увидимся?» — и куча смайликов, что вместе с ее непременным «я так соскучилась по тебе» уже основательно раздражает.
«Нет, не получится». — В ответ на ее роту смайликов очень хочется засадить ей дивизию скобочек, но передумываю и допечатываю: «Увы, нет. Но наберу тебе вечером, если получится».
«Буду ждать. Целую». — И она наконец отключается.
Распрощавшись с Вероникой (хотя какое-то там «распрощавшись», если мы с ней еще по работе увидимся), убираю телефон в карман и загоняю машину на мойку.
Ровно в семь вечера поднимаюсь в квартиру матери, долго жду, когда она наконец распрощается с Юлькой
Ровно в семь вечера поднимаюсь в квартиру матери, долго жду, когда она наконец распрощается с Юлькой. Мать, натягивая на мою полусонную дочь пальто и шапку, искоса поглядывает на меня, всем видом намекая мне, что разговор об Ознобине ещё не закончен.
— Мам, не начинай, — устало прошу я. Отворачиваюсь и разглядываю кухню, в которой два года назад делал ремонт.
— Да я и не думала! — Вера Сергеевна, покосившись на меня, звучно расцеловывает Юльку в щеки и выпрямляется. — Всё, идите. И позвони, как доедете, — сухо бросает мне она.
«Угу. Прекрасно знаю, чем это кончится. Пролог: «Рома, давай все-таки договоримся, что ты хотя бы ПОПРОБУЕШЬ пересмотреть свое отношение к отцу». Кульминация — и уже известный эпилог». Впрочем, я это уже рассказывал.
— Непременно. Можно, я тебе эсэмэску пришлю? — беру дочь за руку. Юлька, сонно моргая, покачивается.
— Я твои эсэмэски не читаю. Я ничего в этом не понимаю, — фыркает мать. С учетом того, что у нее «Айфон» и она подписана на «Ютьюб», ее ответ выглядит довольно забавно.
— Хочешь, я тебе комментарий в «Ютьюб» напишу? — старательно прячу иронию в голосе.
Мать, промолчав, с обиженным видом захлопывает за нами входную дверь.
— Пап, возьми на ручки, — тянет у лифтов Юлька.
— Умаялась на дне рождения? — поднимаю дочь на руки, пристраиваю ее голову у себя на плече.
— Да, — выдыхает Юлька. Вяло втягивает крыльями носа мой запах и бормочет: — А ты все-таки курил, да?
— Немного, — соглашаюсь я.
— Зря, — шепчет дочь и моментально засыпает. Она спит в машине. Она не просыпается, когда я снова беру ее на руки, чтобы занести в наш подъезд, и в квартире, когда я, стараясь не разбудить ее, натягиваю на нее байковую пижаму. Поворачивается на бок и, чмокнув губами, машинально водит по одеялу рукой.
— На, держи, — осторожно пристраиваю ей под бок кота, и тот, привалившись к ее животу, начинает утробно урчать. Усмехнувшись, гашу свет:
«Лицемер ты плюшевый…»
Полпервого ночи. Прежде, чем самому провалиться в сон, откидываюсь на подушке, беру в руки мобильный, в последний раз просматриваю почту за день.
«Фейсбук. 20:08. Вам пришло сообщение от пользователя «Диана_310191».
«Интересно, там «да» — или «нет?» Помедлив, перебираюсь в мобильное приложение. Прочитав то, что написала Диана, ловлю себя на том, что начинаю улыбаться. Вот уж воистину, краткость — сестра таланта. Ни тебе идиотских смайликов, ни дурацких ужимок, ни кокетливого: «Заехать за мной?) Ой, а зачем?)))»
«Спасибо, Ром. Я буду. В 8:20 встретимся у детсада».