Глава 35

Почти две недели на взводе, сам себе напоминал взбешенного пса, но успокоить нутро не мог. Я буквально зверел без нее. Словно под кожу просочилась, отпечаталась на обратной стороне сердца и выжечь, вытравить ее из мозгов ее не получалось, ни работой, ни алкашкой, ни шлюхами. От последних и вовсе воротило, даже на пьяную голову.

— Алексей, Валер, — в кабинет заглянул Сашка, втащив след за собой какого-то худосочного воробья, с глазами невинного олененка, — знакомьтесь, стажерка Мария Иванова, с этого дня работает с вами. Не обижать, в ларек за сигаретами не гонять, всему учить.

Я поднял голову и перевел свой взгляд от Сомова на девушку и обратно, и волна раздражения прошлась по телу, заставляя сжать зубы.

— Это что за прикол такой? Ты серьезно сейчас? Сомов, блядь. Какая стажерка?

Я слишком мало спал на этой неделе, чтоб воспринимать реальность адекватно и правильно реагировать на идиотские шутки.

— Обыкновенная, Изотов.

— Ты на нее посмотри, — я повел головой в сторону воробья, она была метр с кепкой и худая как тростинка, — какой из нее опер, мать вашу. Вы издеваетесь, что ли? Чему мне ее учить? Она один раз из Макарова пальнет и ее на другой конец города сдует отдачей.

— Лех, приказ уже подписан. Работайте. Узнаю, что обижаете, сам наваляю, — спокойно ответил Сашка, абсолютно спокойно принимая мой раздраженный взгляд.

— Да какого хрена, мать вашу? Я в няньки не нанимался.

Но Сомову было плевать на мои возмущения, он просто вышел из кабинета, а этот доходяжный олененок уставился на нас с Синицей таким взглядом, как будто мы ее сожрать хотим. Опер блядь.

— Тебя как в школу милиции-то взяли, Дюймовочка? — смеясь, спросил Валерка у олененка и хрюкнул от смеха.

— Цирк какой-то, а не ОВД, — я поднялся с места, сгреб со стола бумаги и, прихватив папки, направился вон из кабинета.

— Ты куда? Лех! Ты меня одного оставляешь? — с паническими нотками в голосе завопил Валерка мне вслед.

— Сам с этим разбирайся, — бросил ему через плечо и пошел сдавать дело в архив.

А на следующий день РУБОП подбросил работу. Брали Тарасовскую ОПГ на Степановском проспекте в одном из крупнейших казино в городе. Брали жестко, большим количеством людей. Двое РУБОПовских на прошлой неделе погибли, еще троих расстреляли в собственных тачках и те валялись на больничных койках. Ответка не заставила себя ждать, месить стали всех без разбора: Тарасовская ОПГ, Тумановская, ОПГ Гусева, Васнецова, все этнические ОПГ перетрясали. СОБР находился в постоянной боевой готовности. Город содрогался ежедневно от перестрелок, новости пестрили, а РУБОП рвал очередную пойманную тушу, как разозленный хищник. Меня же било диссонансом, я выполнял свою работу и хотел выполнять ее хорошо, но вместе с тем я каждый раз вздрагивал, когда слышал о задержаниях людей Туманова или взрывах его тачек. И шерстил, словно одержимый списки задержанных, убитых, погибших, боясь увидеть ее имя.

* * *

Четырнадцать дней, а меня словно через мясорубку пропустили и обратно собрали. Я по дому бродила словно тень в невозможности найти себе угол. Часами смотрела в окно, наблюдая, как снег все сильней укрывает землю. И раз за разом вспоминая все наши встречи, прогоняла их словно кадры перед глазами, до состояния, когда боль становилась невыносимой, а грудь сдавливало спазмами. Иногда мне казалось, что у меня болит каждая клетка в теле.

Туманов первое время приставал с расспросами, но я молчала, заверяя, что все у меня хорошо, а саму рвало на части, то тошнило от ненависти к мужу, то накрывало какое-то мертвое равнодушие. Ночами срывало, и я ревела навзрыд, уткнувшись в подушку, содрогаясь всем телом, чтоб никто не слышал и не видел моих слез, в таком состоянии меня как-то застал Туманов. Он больше ничего не спрашивал, не требовал, просто лег рядом, завернул меня в одеяло и прижал к себе, целовал в макушку и что-то шептал, а мне еще сильней выть хотелось, наверное, теперь я точно знала, как люди сходят с ума.

Мне казалось, эта гребаная жизнь у меня отняла все, всех людей, которых я когда-либо любила: сначала бабушку и отца, они умерли с разницей в пару месяцев, отца забили какие-то уроды у гаражей, а бабулино сердце не выдержала потерю сына. Потом смерть мамы. Родственники прекрасно понимали, что случилось и с кем, по их мнению я связалась. Никто после похорон со мной общаться не захотел. Все отвернулись, то ли от страха, то ли из-за отвращения. Даже Журавлева, единственная, которая была мне близка эти годы, предпочла уйти на тот свет, оставив меня одну.

У каждого есть хоть один человек, которому можно поплакаться, а у меня нет никого. Не кому поплакать, уткнувшись в плечо, не кого любить. А стоило найти, как у меня его забрали. Но пусть лучше так, лишь бы жив остался, пусть без меня, пусть я вою тут раненной волчицей, готовой сдохнуть в любой момент, но пусть он будет жив. Я устала от смертей и похорон, я устала видеть трупы и кровь. Я устала терять.

Сама не поняла, как уснула, а утром, я словно безвольная кукла сидела в столовой, механически запихивая в себя яичницу. Телу нужно было топливо, чтобы жить, даже если я сама не видела уже в этом смысла.

— Вещи собери. Самое необходимое. Пару чемоданов, — неожиданно произнес Туманов, и я подняла на него взгляд.

— Мы уезжаем? — тихо, глухо, и собственный голос чужим показался.

— Да. И никто об этом знать не должен.

В моих глазах мелькнул невысказанный вопрос

— Мне нужно время, чтобы максимально легализовать всю свою деятельность.

— Зачем?

Спросила, не совсем понимая, почему принято такое решение. Но у меня вообще последние дни голова плохо соображала. Нервное истощение давало о себе знать.

— Ты нормальной жизни хотела, и я делаю что могу. Я пытаюсь, Вер.

Его взгляд с нажимом и я сглотнула, с силой сжимая ложку пальцами.

А холод опалил жилы, словно подводя черту.