Глава 40

На автобусе добрался до отдела и оттуда уже на машине полетел в квартиру Веры. В висках болезненно пульсировало, но я всеми силами старался не обращать на это внимания.

Объемный сверток был мной найден в антресоли под старыми вещами. Сорвав газету, обнаружил две папки. Открыл. Пробежал глазами по строчкам. Один документ, второй, третий. И с каждым листом нервная дрожь в пальцах — все сильней, а сердце гулкими ударами все чаще било в грудь. Сука, Вера! Что же ты натворила? Да тебе за это голову с плеч снимут. И ни Туманов, ни я не сможем спасти.

Передо мной был компромат на Гусева и Тарасова с железными доказательствами как минимум по восьми статьям.

Руки подрагивали, когда я все заворачивал обратно в газету. Запихнул за пояс и наглухо застегнул куртку. Надо было уходить отсюда, как можно быстрей. Квартиру могли пасти.

Пока доехал до Мартыновского переулка, по спине начал струиться пот. Одну папку запрятал в шахе, под обшивку пола под пассажирскими сиденьем. Вторую взял с собой, как и одно из писем Веры, и, выйдя из машины, направился в здание РУБОПа.

— Капитан Изотов к майору Лапину, — сообщил дежурному.

Меня проводили.

Кабинет Лапина, был заставлен коробками с делами, а сам он сидел за рабочим столом.

— Рад видеть, капитан. Не думал, что сам придешь. Уже бумаги на твое задержание хотел подписывать. Проебал ты Туманова, парень.

Я молча положил перед ним конверт.

— Только сегодня узнал, что Туманов с женой улетели. Письмо в почтовом ящике нашел.

Оправдываться не хотелось, не любил я это дело, вот и сейчас слова, словно песок, казалось, царапали нёбо и застревали в зубах.

— Думаешь, это сыграет твоим оправданием? — неприкрытая усмешка в тоне болезненно прошлась по гордости. Стерпел. Сам понимал, на что подписался и какие последствия были за нарушение договора, пусть и негласного.

— Нет. Но надеюсь, вот это, заменит материал на Туманова, — и я вытащил папку и опустил ее на стол.

В кабинете на мгновение повисла тишина.

Лапин, смерив меня тяжелым взглядом, нехотя открыл документы, и безразличие на его лице постепенно сменилось интересом.

— Откуда?

— Неважно. Так что? Это «сыграет» майор?

— А ты умеешь удивлять, Изотов, — он одобрительно улыбнулся и потянулся к пачке сигарет. Закурил и, придвинув к себе пепельницу, с прищуром посмотрел на меня.

— Готов перейти к нам? Официально.

— Готов, — ответил не раздумывая.

Возня в районом ОВД достала до печенок, а тут, может, действительно пригожусь.

— На днях все оформим как надо. Пока свободен. Вызову.

И я крепко пожал протянутую руку.

Должно было стать легче. Вроде же скинул со своей шеи одну петлю, но в отдел ехал еще в более дурном настроении, чем был вчера, и все мысли были только о Вере, и каждая последующая хуже предыдущей, до нехватки воздуха.

— Леш, все хорошо? — раздалось сразу, стоило мне войти в кабинет. Куртку с плеч скинуть не успел, а Маша уже смотрела на меня своими огромными голубыми глазищами, в которых плескалось беспокойство.

Еще одна моя проблема и очередная ошибка.

Сколько можно косячить, Изотов? Когда ты уже нормальным мужиком станешь? — голос совести не заставил себя ждать. Болезненно царапнуло по внутренностям.

— Нормально все.

— Валера прикрыл тебя перед Федором Васильевичем. Сказал, что ты на встречу со свидетелем поехал.

— Хорошо. Сделай чай, пожалуйста. Покрепче.

— Может, таблетку от головной боли?

Я молча кивнул и направился к своему столу.

Маша улыбнулась и, взяв чайник, вышла из кабинета, чтобы набрать воды, а я зарылся руками в отросшие волосы и смачно выругался.

Меня разрывало. Крыша кренилась от злости на самого себя, на свою дурость, слабость, бесполезность. Я дебил, сидел тут, и мало того, что никак не мог защитить Веру, так еще творил всякую херню, закапываясь все глубже.

Как же я теперь жалел, что оказался не таким принципиальным, каким когда-то хотел стать, у таких есть четкий внутренний компас, они, даже если лоб в кровь расшибают, то знают ради чего, знают, к чему идут, знают направление по жизни и истинно верят в то, что делают. А я потерялся. Как гребаный ежик в тумане брожу, а выхода не вижу, только кидает из стороны в сторону, выворачивая душу наизнанку.

Правильно Лапин тогда сказал: говно в проруби. Именно так я себя и чувствовал.

Мысли цеплялись одна за другую, словно липкая, противная, тягучая субстанция. И тошно было настолько, что если бы мог, черепушку бы вскрыл и вымыл бы там все с белизной. Но я не мог. Поэтому работа, работа, и еще раз работа. Может тут я хотя бы принесу кому-то пользу.