Глава 48

Тусклый свет в кабинете давил на глаза до рези. А может, и не в свете было дело, а в том, что не спал я уже больше суток и, скорее всего, еще столько же спать не буду. Адреналин шкалил, мысли роились в голове со скоростью релятивистских (физический термин для частиц, которые движутся со скоростями, близкими к скорости света) частиц, поэтому усталости я не чувствовал.

Туманова завели закованного в наручники и усадили перед моим столом. Глаза в глаза, не мигая, смотрели друг на друга, как два зверя посаженные в одну клетку. Тишина пульсировала, как передавленная артерия. Никто из нас не произносил ни слова, но каждый понимал итог этой встречи и контекст.

Кривая усмешка исказила его губы. Я ждал грязи и оскорблений. Я для него гнилой мент, который бабки у него брал, а теперь прессовать собрался. Только услышал я совсем не это.

— Ты же знаешь, капитан, что ты последний меня живым видишь. Стоит мне выйти из твоего кабинета, и я труп, независимо открою я рот или нет.

Очень трезвое понимание ситуации.

— Спасти свою шкуру хочешь?

— Моя шкура давно продана и распилена, а душонка и палки колбасы не стоит. А вот расскажу я тебе что-то или нет, от тебя зависит, — он усмехнулся, я вздернул бровь и откинулся на спинку стула. Ожидая, что он скажет дальше.

Такие, как Туманов умели петь красиво и правильно, заслушаться можно было. Все как один святые и безгрешные, по закону живущие, только забывали они, что закон их от нашего отличался как черное от белого.

— Веру вытащи, — два слова, а мне словно по лицу кулаком со всего маха заехали. Туманов смотрел прямо, с нажимом и наглостью, с какой смотрят те, кому терять было уже нечего. — Чтоб она в безопасности была и на свободе. И я тебе хоть в убийстве Кеннеди распишусь. Больше мне ничего не надо.

Пауза. Тишина и лишь тиканье часов разносилось по кабинету, долбящее по нервам. Сжал руки в замок, положил на стол, едва сдерживая бурлящую внутри ярость. Он сам ее во все это втянул, сам под удар поставил, а теперь, что раскаянье догнало? На хрен его послать хочется и по роже его съездить как минимум пару раз. Сижу как изваяние, мышцы все словно из свинца отлиты. Только перед внутренним взором снова ее взгляд вспыхивает, губы и шепот «Твой».

— Я сделаю все, что смогу, — произношу сдержанно, и в моих словах нет ни капли лжи.

— Поклянись, — и снова взгляд с нажимом, на дне которого тени клубятся. Он словно уже смерть свою принял. Смирился. И теперь только для нее свободу выторговать хочет. Если бы он только знал, что я эту свободу для нее зубами вырву, если понадобится, если все другие способы не сработают.

— Клянусь, что сделаю все, чтобы твоя жена была в безопасности.

Слова отскакивают от стен, рикошетом ударяя в солнечное сплетение до всполохов перед глазами.

Это не разговор опера и бандитской швали, здесь о другом. И он, и я это понимали. В этих стенах чего только не звучало, о чем только торговаться не пробовали, но подобных клятв никто не давал. До этого момента.

Туманов смотрит, не мигая, а потом начинает тихо смеяться, хрипло с надрывом, так что по телу дрожь противная идет и жутко становится.

— Я по губам прочел, что она тебе у машины сказала, — произносит, оскалившись, и мы сталкиваемся напитанными яростью взглядами. Сними я с него браслеты, кинулся бы, желая удавить голыми руками, и вот сука, я даже винить его за это не могу. — Но это моей просьбы не отменяет. Теперь у тебя двойная мотивация, Изотов, звезду на погоны заработать и ребенка своего спасти. Меня не станет, на нее охота откроется.

И холод по хребтине прошелся, пробивая насквозь тело. А он взгляд отвел, смотрел в стену, кулаки до побелевших костяшек сжал, а у самого глаза пустые, как у покойника.

— Чего сидишь, капитан? Тащи камеру, диктофон, стопку бумаги, сигареты и пожрать. Долго сидеть будем, ты же про все схемы узнать хочешь. Но я тебе только о своем расскажу, чужих не сдам. Никогда не был сукой (самое жестокое и опасное клеймо в ОПГ, так называли тех, кто нарушил «воровской закон» или внутренний кодекс банды, пойдя на прямое сотрудничество с ментами или РУБОПом, «ссучившийся» бандит автоматически приговаривался к расправе) и сдыхать сукой не собираюсь.