Глава 52

Туманов

Я ошибался, считая, что не смогу ее отпустить даже перед собственной могилой. Беременность сделала ее совершенно беззащитной, такой, какой я ее еще не знал. И это сломало что-то внутри меня, словно тумблер переключило, сорвало пломбы. Понимать многое начал, чего раньше не понимал, и сейчас был готов отдать все, в том числе душонку свою паршивую, лишь бы она с ребенком жива осталась.

Раскаленное олово потекло по жилам, когда я понял, чей ребенок под ее сердцем, и увидел, каким взглядом она на него смотрела. Если в этом гребаном мире и был ад, то я уже в нем — варюсь как в котле, жарюсь, словно баран на вертеле. Руками бы голыми глотку его вырвал, зубами растерзал, но надо быть полнейшим идиотом, чтоб не понимать, что этот мент ради нее землю сейчас грызть начнет, чтобы вытянуть из дерьма, в котором она по моей вине оказалась. А я помогу… Должен же я хоть что-то стоящее для нее сделать. «Любовь — это когда отдают, а не забирают» — ее слова вспыхивают в сознании, и я сжимаю зубы. Все верно, милая. Все верно. И слово свое держать надо. Я всегда его держал и даже сейчас не прогнусь.

Мне приговор уже вынесен. Олег, сука, человек, которому я доверял как себе, с Васнецовым спелся. Мрази, воспользовались ситуацией и дело мое решили отжать. Слили, падлы, и выхода мне уже нет. Но ее за собой тащить не хочу, понял, что права не имею.

До последнего считал, что мент мне не позволит ей весточку передать. Я бы не разрешил. А он лист с карандашом на стол передо мной положил и в бумажки свои уткнулся.

Жизнь, мать ее, странная штука: бежишь все время куда-то, рвешь, выгрызаешь получше кусок, а перед самым концом начинаешь понимать, что все это, блядь, мусор под ногами, и время свое ты на хлам всякий спустил, так и не осознав самого важного. Седой всегда любил повторять, что с человеком дела иметь можно, только если человеческое в нем есть, а если нет, то мразь это уже, и пачкаться не надо. И мне хочется верить, что человеческое свое я еще не до конца расплескал. У капитана вот оно точно есть: листок мой сложил и в конверт убрал, заклеил, даже глазами не пробежался. Хотя мне уже по хер было, пусть хоть всем отделом читают. Главное, чтобы ей передали.

Последняя ночь в камере на Мартыновском переулке. Завтра в СИЗО повезут, но, поклясться могу, я даже в ворота не успею войти — снимут меня. И внутри впервые тишина, жуткая, спокойствие, какого никогда в жизни не чувствовал, и смирение полнейшее, совершенно мне не свойственное. Журавлев как-то рассказывал, что когда его в Чечне месили, и он раненый на пузе к своим полз, он богу впервые молился. А я вот не умею, да и неправильно мне к нему обращаться — где я и где он. Мне все равно по другую сторону: слишком много крови на руках и грехов полная панамка, мне с дьяволом хороводы водить и за дела свои расплачиваться.

Уснуть так и не смог. Всю ночь мысли в голове гонял, жизнь свою, словно киноленту, перед внутренним взором прокручивал, а утром дверь камеры открылась, и меня повели.

Бобик почти к самым дверям подогнали, но мне все равно хватило времени в грудь чистого воздуха набрать и машину в конце переулка заприметить. Пришли, суки.

Блик оптики на крыше соседнего здания, и улыбка скользнула по моим губам. Последняя.

* * *

Разговор был долгим и изматывающим. Поверить не могла до сих пор, что мне удалось выпрыгнуть из этого капкана в последний момент. И в то, что Леша передо мной стоит живой и невредимый, тоже не верилось.

— Он тебе письмо просил передать, — произнес, достал конверт из внутреннего кармана куртки и протянул мне.

Открыла, пробежалась взглядом по строчкам, и слезы по щекам побежали. Сама не понимала, отчего. Я столько лет ненавидела Петра, а сейчас в груди щемило с такой силой, что дышать было трудно. Тяжело это, когда ты сквозь свою ненависть человека видеть начинаешь, когда чужая боль изнутри отзывается, когда понимание накрывает, что тоже зло причиняла, тоже ранила. Между нами многое изменилось за последние месяцы, и сейчас я не могла равнодушно воспринимать его слова, последние слова.

Сложила листок и прикрыла ладонью рот, заглушая всхлип. А Леша подошел и крепко стиснул меня в объятиях, прижимая к себе. Обняла его и разрыдалась в голос. Вдыхала его запах, сжимала пальцами его свитер, и напряжение, и страх словно выходили вместе со слезами. Ребенок внутри меня толкнулся, напоминая, что мы здесь не одни. Леша будто тоже что-то почувствовал и положил ладонь на мой живот — толчок повторился прямо в его руку. Замер, задышал часто и, чуть отстранившись, заглянул в глаза, а потом опустился на колено и губами прижался к животу. И слезы снова хлынули из глаз ручьем.

— Кхм, — раздалось неожиданно. Я подняла взгляд на дверной проем, в котором стоял светловолосый мужчина, внешне знакомый — видела в местном ОВД, но имени его не помнила. — Простите, что не вовремя. Лех, я тут пожрать принес и одежду. Ты просил на первое время.

Изотов поднялся.

— Спасибо, Сань.