Глава 14

Катюша тоже услышала то ли стон, то ли плач, испуганно сжала Стешину ладонь, спросила шепотом:

– Кто это?

Стеша не знала. И, если честно, не хотела знать. Единственное, чего она хотела, это поскорее выйти к дому. Здесь, на болоте, был какой-то особенный, пропитанной водой и туманами мир. Здесь ни в чем нельзя было быть уверенной, нельзя было доверять ни своим глазам, ни своим ушам.

– А если это они? – все так же шепотом спросила Катя.

– Кто они?

– Марёвки.

– Если это марёвки, то они прекрасно сами справятся! – сказала Стеша неестественно бодрым голосом. – Они же живут на болоте, так?

– Так. – Катюша кивнула, но в Стешину руку вцепилась еще сильнее, а потом сказала: – Пойдем быстрее домой.

Дальше шли молча, в полной тишине. Впрочем, не в полной. Болото жило своей невидимой глазу жизнью: тяжко вздыхало, пристально следило за чужаками. Пусть следит, только бы выпустило! Только бы не превратилось в одночасье в огромное, скрытое подо мхом и водой чудовище. Стеше казалось, что они уже у цели, что болото вот-вот кончится, когда звук повторился. На сей раз не было никакого сомнения, что это не просто звук, это плач! Так мог плакать только маленький, попавший в беду ребенок. Стеша замерла, прислушиваясь, пытаясь сообразить, откуда доносится плач. Она только сейчас поняла, что они с Катюшей бредут по колено в молочно-белом, осязаемо-плотном тумане. И туман этот искажает не только предметы, но и звуки.

– Стеша, там кто-то плачет…

– Тише! – шикнула она на сестру.

Катюша не обиделась. Она замолчала и затаилась. Кажется, даже дышать перестала, чтобы лучше слышать. И плач снова повторился. На сей раз тише, но не из-за расстояния, а из-за того, что ребенок устал, потерял остатки сил. Стеше хватило этого едва слышного звука, чтобы наконец понять, в какую сторону идти. Если бы не туман, если бы не ответственность за младшую сестру, она бы побежала. Но приходилось идти, пробираться вперед едва не на ощупь, крепко сжимая ледяную Катюшину ладошку.

Метров через сто стало ясно, что они уже близко. А еще стало ясно, что плачет не ребенок. Вернее, ребенок, но не человеческий. Кто-то жалобно скулил в тумане. Этот кто-то уже отчаялся и не надеялся на спасение. И был он совсем-совсем близко. Всего пару шагов – и Стеша увидит. Она сделала ровно тринадцать шагов по зыбкой, сочащейся водой моховой подушке и увидела.

Существо барахталось в болотном «оконце», уже не делая попыток выбраться на берег. Существо было черное и грязное. Стеша видела лишь острые уши и светящиеся тусклым оранжевым светом глаза.

– Волчок, – сказала Катюша за ее спиной.

А ведь и правда волчок. Не волчок даже, а маленький волчонок, бог знает как оказавшийся в трясине.

– Стеша, мы же его спасем, да? – Катя сделала шаг к краю «оконца».

– Стой! – Стеша схватила сестру за руку, оттащила от воды. – Катя, стой тут! Стой и не шевелись!

– А ты его спасешь? – Катя замерла и с надеждой посмотрела на Стешу.

– А я его спасу!

Она не знала, как будет спасать это измученное, потерявшее силы и надежду существо, но точно знала, что не сможет пройти мимо, не возьмет на душу такой грех. Самодельный посох все еще был при ней. Но поймет ли волчонок, что она хочет сделать? Хватит ли у него сил?

Стеша встала на четвереньки на берегу «оконца», выкинула вперед руку с посохом, сказала тихо и ласково, чтобы не напугать:

– Хватайся, маленький! Ну же, хватайся за палку!

Несколько долгих мгновений волчонок продолжал беспомощно барахтаться в болотной жиже, а потом его оранжевые глаза сделались ярче. Промелькнуло в них что-то: то ли понимание, то ли надежда.

– Хватайся! – повторила Стеша, подталкивая посох как можно ближе к волчонку. – Ну, давай!

Он оказался сообразительным, этот несчастный звереныш. Он вцепился челюстями в палку, он даже пытался загребать передними лапами, помогая Стеше. Стеша потянула палку, борясь с трясиной, не желающей отпускать свою жертву. Она почти справилась: волчонок был на расстоянии вытянутой руки от нее, когда его покинули последние силы. Под воду он ушел тихо и молча. Просто закрыл глазки, просто разжал челюсти. И Стеша сделала непоправимое: забыла про сестру, про свои обязательства и страхи. Соскальзывая с моховой кочки в ледяную воду, она думала только о звереныше.

Трясина сначала застыла, наверное, от неожиданности, что вместо одной жертвы получит сразу две, а потом радостно причмокнула. Твердь ушла из-под Стешиных ног. Теперь уже сама Стеша барахталась в черной, обжигающе холодной жиже. В ушах звенело то ли от холода, то ли от шока. Где-то далеко за пределами слышимости кто-то плакал и звал ее по имени, а она барахталась, пытаясь нашарить в трясине звереныша. У нее получилось не с первого и не со второго раза. Но когда она уже почти потеряла надежду, рука наткнулась на что-то маленькое и шерстяное. С диким победным воплем Стеша ухватила волчонка за загривок, выдернула из трясины.

Как долго он был без воздуха? Он все еще жив или уже мертв? Стеша не знала. Собрав остатки сил, она забросила звереныша на твердую землю. А когда забросила, поняла, что самой ей выбраться не суждено. Посох, ее единственная надежда на спасение, утонул, а у Катюши не хватит сил сломать или хотя бы согнуть для нее деревце. Да и нет поблизости деревьев. Ни деревьев, ни кустов.

– Катенька, – прохрипела она, отплевывая горькую болотную жижу. – Катюша, мы уже близко от дома. Просто иди вперед и никуда не сворачивай!

Стеша точно знала, что они близко. Чувствовала каждой клеточкой тела.

– Ты не бойся, Катя, все будет хорошо!

– А ты?

Сестра стояла у края «оконца». Слишком близко, опасно близко.

– А мы со щеночком потихонечку.

– Я позову бабушку, Стеша! – Катя отступила на шаг.

– Конечно! Позови бабушку, Катюша!

Бабушки нет дома, да и не успеет никто к Стеше на помощь. Но Катя не должна видеть, как она умрет. Не должно это стать ее последним воспоминанием о старшей сестре.

– Беги! – Стеша улыбнулась. Чего стоила ей эта улыбка, она и сама не знала. Она хотела, чтобы Катя запомнила ее улыбающейся. Наверное, так будет легче им обеим.

– А щеночек? – Катя присела перед зверенышем. – Он, кажется, умер, Стеша.

– С ним все будет хорошо! Иди, милая, не теряй время!

Катя отступила еще на шаг. Она пятилась и все смотрела и смотрела на Стешу, а потом, наконец, развернулась и побежала со всех ног. Стеша вздохнула. Это был вздох облегчения, один из немногих вздохов, которые у нее еще остались. В этот момент она жалела не себя, а Катюшу, которая останется в этом мире совсем одна, и звереныша, которого так и не удалось спасти. Звереныш лежал на моховой кочке неподвижной черной кляксой. Его грудная клетка не двигалась. Стеша тоже старалась не двигаться: каждое движение, каждый вздох приближали ее конец. Если не двигаться, можно протянуть чуть дольше. Не так долго, как хотелось бы, не до старости, но еще хотя бы несколько минут. На излете жизни эти несколько минут приобрели особое значение.

– Малыш, – позвала Стеша. – Эй, маленький, ну открой глазки! Ну, пожалуйста! Ну давай, покажи, что все было не зря, что я не совсем дура!

Стеша всхлипнула. По щекам ее катились злые слезы. Она медленно погружалась в трясину, но продолжала уговаривать, звать звереныша. Надежда покинула ее, когда черная вода подкралась к самому подбородку. Стеша больше не звала и не уговаривала. Не потому, что не хотела, а потому, что не могла открыть рот.

Под воду она ушла с открытыми глазами и угасающим уже сознанием успела удивиться, что вода эта не мутная и грязная, а кристально прозрачная, как в колодце. В этой кристальной прозрачности вокруг Стеши кружились мириады воздушных пузырьков. А потом она увидела то ли рыбу, то ли змею, коснулась онемевшими пальцами ее сияющего чешуйчатого бока, почувствовала, как что-то обвивается вокруг ее ног и тянет-тянет. Не вниз тянет, не на дно, а вверх, к небу. И когда вместо воды в горло хлынул воздух, кто-то закричал у нее над головой:

– Стэфа, хватайся! Хватайся за палку!

Не открывая глаз, она схватилась за что-то гладкое и твердое. Сейчас она сама была тем зверенышем, который повиновался сильнейшему инстинкту – инстинкту выживания. Сначала она схватилась, а потом ее схватили. Грубо, за шкирку, как неразумного щенка. Схватили и потянули из трясины.

Глаза Стеша открыла уже не берегу, после того, как с кашлем и ледяной водой из нее вышел до краев наполнивший ее ужас. Она лежала на боку, уткнувшись лицом в грязный шерстяной комок, а рядом сидел на корточках Серафим. В руках у него была отполированная деревянная палка, куда более красивая и куда более надежная, чем ее утонувший посох. А позади Серафима, прижав к груди ладошки, стояла Катюша. Ее желтый платок сполз с головы на плечи, в волосах застряли колючки, а на щеках виднелись сочащиеся кровью царапины.

– Живая, – сказал Серафим и улыбнулся. – А меня Катя позвала.

– Спасибо… – прохрипела Стеша, вставая на четвереньки. – Спасибо вам большое.

Теперь звереныш лежал прямо между ее рук, и она отчетливо видела его закрытые глаза, безвольный хвост и скрюченные лапы. Звереныш был мертв, но Стеша все никак не могла его отпустить. Вместо этого она подняла звереныша с земли, разжала его челюсть и сунула указательный палец в пасть. Она не знала, как реанимировать зверенышей, но знала, как реанимировать новорожденных. И те и другие были детьми. И тем и другим она должна была помогать.

Стеша делала непрямой массаж сердца зверенышу, растирала его невесть откуда взявшимся желтым шерстяным платком. Она делала все, что могла, но когда звереныш открыл оранжевые глаза и закашлялся, все равно не сразу поняла, что справилась.

– Стеша, он ожил! – Катя присела на корточки рядом с ней и зверенышем. – Видишь, какие у него красивые глазки!

Глазки были и в самом деле красивые, апельсиново-рыжие. Звереныш заскулил, принялся вырываться, но Стеша держала его крепко, прижимала к груди, делилась остатками собственного тепла. Она стояла на коленях, мокрая и грязная, едва не умершая сама, но таки спасшая звереныша. В этот момент Стеша была почти счастлива. А когда она закрывала глаза, перед её внутренним взором, как на экране в кинотеатре, проплывал сверкающий чешуйчатый бок то ли рыбы, то ли змеи.

– Стэфа! Отпусти его!

Она сначала услышала взволнованный голос Серафима и только потом грозное рычание. Не выпуская звереныша из рук, Стефа медленно обернулась. В тумане вспыхнули два оранжевых огня, а потом появилась волчица. Никогда раньше Стеша не видела таких больших волков. Никогда раньше она не видела такой шерсти. Шерсть была черной, но от движения перекатывающихся под ней мышц отливала зеленью, словно чешуя. Словно чешуя, превратившаяся в шерсть. Мысль была глупая, и Стеша хихикнула. Волчица оскалилась. Звереныш заскулил и принялся вырываться с удвоенной силой. У него уже были силы. Вот такое счастье.

– Отпусти, – прошептал за спиной Серафим. – Отдай ей ее ребенка.

Отдай ей ее ребенка… Только сейчас до Стеши начало доходить, что происходит. Только сейчас она начала понимать, в какой они все оказались опасности.

– Отойдите, – прошептала она, не оборачиваясь. – Серафим, возьми Катюшу и отойди. Я сейчас.

Сама она сделала шаг к волчице, присела, осторожно поставила звереныша на мягкую моховую подстилку, легонько подтолкнула вперед. Звереныш тихонечко взвизгнул, вильнул хвостом и сделал несколько неуверенных шагов к матери. Волчица в два прыжка оказалась рядом с ним, обнюхала, лизнула в нос, а потом, точно так же как до этого Стеша, мягко оттолкнула в сторону. Еще один прыжок – и бежать Стеше стало некуда: волчица была от нее на расстоянии вытянутой руки. Черные ноздри раздувались, втягивая сырой воздух, оранжевые глаза сощурились, шерсть на загривке вздыбилась.

– Я спасла твоего детеныша, – сказала Стеша. – Он умер, а я его спасла. Ты меня понимаешь?

Это был наивный и глупый вопрос. Звери не понимают человеческую речь. Звери живут инстинктами. У этой волчицы тоже есть инстинкт. Самый сильный, самый опасный – материнский. А Стеша со своими глупыми рассказами стоит у нее на пути. А запах Стеши запутался в шерсти ее волчонка. И теперь не убежать и не спастись. Вот только страха не было. Страх остался там, под водой, когда Стеша парила в облачке из пузырьков рядом с то ли рыбой, то ли змеей. Наверное, на руках до сих пор остался ее запах.

Стеша протянула руку, развернула ладонью вверх. Волчица вытянула шею, принюхалась. Ее апельсиновые глаза на мгновение сделались красными, как огонь, а потом на Стешином запястье сомкнулись мощные челюсти.

Боли не было, но кровь была. Белые клыки аккуратно, с хирургической точностью прокусили кожу, оставляя кровоточащие метки. Стеша вздохнула, а когда шершавый язык лизнул ее раскрытую ладонь, улыбнулась. Волчица понимала человеческую речь. Больше того, волчица понимала ее, Стешу. Понимала и благодарила. Как умела, так и благодарила.

Это странное единение длилось всего несколько мгновений, а потом волчица развернулась, схватила за загривок звереныша и исчезла в тумане. За спиной у Стеши послышался тихий смех. Катюша восторженно хлопала в ладоши, а Серафим с сосредоточенным видом стаскивал с себя телогрейку. С телогрейкой в руках он подошел к Стеше, потянул воздух ноздрями так же, как до этого волчица, удовлетворенно кивнул и набросил телогрейку Стеше на плечи. Только сейчас она осознала, что ее бьет крупная дрожь.

– Стеша подружилась с волчком, – сказала Катюша.

– Стеша подружилась не просто с волчком. – Серафим погладил Катюшу по растрепанной голове. – Стеша подружилась с матерью волков. – Он снова принюхался. – Стеша сделала свой выбор.

Улыбка Серафима была одновременно удивленной, восхищенной и грустной. От этой улыбки у Стеши защемило в груди.

– Почему мама волков тебя укусила? – Катюша осторожно коснулась Стешиного запястья. – Больно?

– Нет. – Стеша покачала головой. – Она не сильно, Катя. Даже следов не останется.

– След останется, Стефания, – возразил Серафим, а потом добавил: – Мне нужно вырезать болотного волка. Я никогда не видел их так близко.

Его тонкие пальцы ласково пробежались по гладкой палке, которую он держал в руках.

– Надо только дождаться.

– Чего дождаться? – спросили они с Катюшей одновременно.

– Дождаться, когда болото разрешит мне выбрать материал.