Глава 18

Когда Стеша вошла в дом, Катя уже крепко спала, а Серафим сидел за столом, уронив голову на скрещенные руки. Как только скрипнула половица под Стешиными ногами, он вскинулся, посмотрел на нее своими ясными глазами.

– Я в бане прибралась, – сказала она чуть виновато. – Теперь ты иди. Горячей воды еще достаточно. Бабушка говорила, ты у нас переночуешь.

– Переночую. – Серафим выбрался из-за стола. – Тетя Марфа не разрешает мне по темноте ходить. А я болота не боюсь.

– А я не из-за болота, – послышался с печки сварливый голос. – Тебе не болота нужно бояться, а людей.

– Люди добрые, – сказал Серафим убежденно.

– Добрые, да не все. Ступай, вымойся да поспи. Утром я тебя к завтраку разбужу.

Серафим не стал спорить, лишь бросил на Стешу внимательный и удивленный взгляд, словно видел ее впервые, а потом молча вышел во двор. Дождавшись, когда он войдет в баню, Стеша заперла дверь на засов, на цыпочках прошла в спальню и легла рядом с мирно сопящей Катюшей.

Ночью ей снились псы Мари. Они прокрались в ее сон на мягких лапах, но не нападали и не обижали. Они смотрели на Стешу своими оранжевыми глазами, а Стеша смотрела на них.

На самом деле они не были похожи ни на волков, ни на псов. Они были крупными, куда крупнее обычных волков. Их черные шкуры отливали зеленью и перламутром. Их лапы были длинными, а когти по-кошачьи острыми и загнутыми. Втягивать их псы Мари могли тоже совершенно по-кошачьи. Их уши были острыми и почти прозрачными на самых кончиках. Прозрачность эта была стекольно-хрупкой, словно замерзший лед. Их клыки были угрожающе большими, а десны – черными. Стеше тут же вспомнились рассказы соседа дяди Лёни о том, что у всех злых и опасных псов пасти непременно черные. Псы Мари не были злыми, но они, безусловно, были очень опасными. От их шкур пахло удивительной смесью болотной воды и дыма. В своем сне Стеша не пыталась их погладить, но отчего-то была уверена, что шерсть их может быть и шелковисто-гладкой, и шипасто-колючей. Все зависит от настроения. От их настроения.

А на рассвете в ее сон проскользнул Звереныш. Тщательно вылизанный матерью, с лоснящейся черно-зеленой шубкой, полностью оправившийся от случившегося, он был, как и все детеныши, вертлявым и ласковым. Он сунулся под руку к Стеше и, когда ее пальцы зарылись в его густой подшерсток, довольно зажмурился и тихонечко заскулил. Прозрачные кончики его ушей окрасились зеленым. Наверное, от удовольствия. Стеша почесала Звереныша за ухом, а потом он извернулся и лизнул шершавым языком ее прокушенное запястье. Больно не было, но рану слегка защипало.

Во сне на Стешиной руке не было повязки, хотя она точно помнила, как обработала рану самогоном и обмотала руку куском чистой тряпицы. Во что бы ни верила и что бы ни видела, но она продолжала оставаться человеком науки. В отсутствие вакцины от бешенства укус дикого животного мог привести ее не просто к смерти, а к мучительной смерти. Стеше хотелось верить, что псы Мари не по зубам обычным инфекциям. Но еще больше ей хотелось верить, что все случившееся с ней – тоже просто сон. Что не было в её жизни странных псов, не было древней рыбы, не было никакой Мари…

Во сне кто-то тронул Стешу за плечо, и Звереныш оскалился, недовольно заворчал. Кончики его ушей сделались красными, как угольки, а шерсть на хребте стала по-костяному крепкой. Как чешуя. Остальные псы тоже заворчали, нервно забили длинным хвостами. А потом отступили в туман, растворяясь в нем. Только Звереныш не хотел уходить. За ним пришла мать. Она глянула на Стешу с мягким укором, и ее челюсти крепко сомкнулись на загривке вырывающегося Звереныша. Не разжимая челюстей, она прощально рыкнула и исчезла.

Стеша открыла глаза. Над ней стояла баба Марфа.

– Что? – спросила Стеша хриплым со сна голосом.

– Ты стонала. – Баба Марфа крепко взяла ее за запястье, быстро и ловко размотала повязку, нахмурилась.

Рана выглядела плохо: кожа вокруг укуса покраснела и отекла. Из раны сочилась сукровица, за ночь насквозь пропитавшая повязку.

– Пойдем, – сказала баба Марфа шепотом, – обработаю твою рану.

Стеша послушно выбралась из-под одеяла. Ее знобило, мышцы ломило. Похоже, купание в ледяной воде не прошло бесследно. Или дело все-таки в укусе и занесенной в рану инфекции?

– Вот, накинь. – Баба Марфа протянула ей пуховый платок, а сама принялась возиться у печи.

– А где Серафим? – спросила Стеша, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в клубящемся за окном туманном мареве.

– Ушел. Покормила его, и он ушел. Рука болит? – спросила баба Марфа, не оборачиваясь.

– Немного, – соврала Стеша. На самом деле рука болела довольно сильно.

– Проходить будет долго. С ее метками всегда одни мучения.

– С чьими метками? – спросила Стеша.

– Мари. Без мучений тут никак. Такие вот у нее забавы.

– У вас тоже есть такая метка? – спросила Стеша, разглядывая свою отечную и покрасневшую левую руку.

– А как же. – Баба Марфа коснулась ожога на своей щеке.

– Как это случилось?

– Не сейчас, Стэфа. Пей! – Баба Марфа поставила перед ней кружку с отваром. – Пей, а я рану твою обработаю.

Пока Стеша медленно пила горький отвар, баба Марфа намазала ее рану бурой, странно пахнущей мазью и с ловкостью заправской медсестры наложила повязку.

– На болото больше не суйся, – сказала она, закончив. – Потонуть уже не потонешь. Но силенок у тебя пока еще мало. Как у того кутенка, которого ты спасла.

– У Звереныша?

– Так ты его назвала? – усмехнулась баба Марфа. – Ну, это он пока Звереныш. Вырастет, переименуешь в Зверя. Теперь это его имя. Ты так сказала, он так услышал. Но к дому не приваживай. И без того хватает разговоров. Если деревенские узнают, что на болоте снова объявилась стая, быть беде.

– Для кого? Для псов? – спросила Стеша.

– Для людей, – отрезала баба Марфа и, наверное, чтобы положить конец этому разговору, вышла во двор.

Следующую неделю Стеша провалялась с температурой. Рана на руке болела и пульсировала, но не гноилась. Может быть, помогали отвары бабы Марфы, а может, еженочные визиты Звереныша, который зализывал Стешину рану своим горячим и шершавым языком.

Все прошло в одночасье. Стеша проснулась погожим майским утром и с удивлением осознала, что у нее больше ничего не болит. Рана затянулась, на внутренней стороне запястья остались лишь четыре аккуратных шрама от волчьих клыков. Накинув на плечи кофту, Стеша вышла сначала в переднюю комнату, а потом и во двор. Во дворе играла со своей птичкой Катя. Завидев Стешу, сестра радостно взвизгнула, обхватила ее за ноги, прижалась к боку щекой.

– Ты проснулась! – сказала Катя. – Как хорошо, что ты больше не спящая красавица, а просто красавица!

– Ну, на красавицу она сейчас мало похожа, – послышался за их спинами ворчливый голос бабы Марфы. – Катерина, ты почему без кофты? – спросила она строго. – С одной неделю мучилась, чтобы теперь вторая заболела? Марш одеваться!

Катя вприпрыжку бросилась в дом, а Стеша оперлась на перила, посмотрела на сияющую гладь заводи. Это был тот редкий денек, когда солнце добралось-таки до болота. Теперь Стеша знала, что такие дни можно пересчитать по пальцам.

– Есть хочешь? – спросила баба Марфа, щурясь на солнце.

– Хочу, – сказала Стеша, а потом добавила: – Очень хочу, бабушка.

К обеду явился Серафим. Был он тих и мрачен. Поприветствовав Стешу, он тут же уединился во дворе с бабой Марфой. О чем они разговаривали, Стеша не слыша, только видела из окошка прямую спину бабы Марфы и растерянное лицо Серафима. Обратно в деревню он ушел, даже не попрощавшись. А вечером ветер принес сладковато-тошнотворный запах гари. Стеше очень хотелось бы, чтобы горели торфяники. Но горели не торфяники, горела деревня. Одна из двух ближайших к болоту деревень. Одна из тех, которая провинилась…

– За что? – только и спросила Стеша, вглядываясь в черные клубы поднимающегося над лесом дыма.

Баба Марфа ничего не ответила. Губы ее были плотно сжаты, а морщины сделались еще глубже.

Ответ на свой вопрос Стеша получила той же ночью. В их дверь постучали. Это был тихий, едва различимый стук. Сначала в дверь, а потом в окошко. Стеша, задыхаясь от страха и неожиданности, вскочила, выбежала в переднюю комнату. Там уже зажигала керосинку баба Марфа.

– Это они? – спросила Стеша шепотом. Сейчас, в этот темный час, ей было совершенно все равно, кто «они». И угарники, и немцы казались ей равноценным злом.

– Это не они, – сказала баба Марфа, отодвигая занавеску на окне. – Иди к себе, Стэфа.

Конечно, она никуда не пошла! Вместо этого схватила со стола кухонный нож. Баба Марфа проследила за ее действием не осуждающим, а скорее отсутствующим взглядом и вышла в сени. Лязгнул засов, послышались тихие взволнованные голоса. Стеша вздохнула с облегчением. Это были не «они». Через пару мгновений в комнату ввалились двое мужчин. Они волокли третьего, который едва переставлял ноги. На Стешу ни один из них даже не взглянул. Они смотрели только на бабу Марфу и слушали только ее.

– Оружие кидайте тут, – командовала она. – И не шумите, дите мне разбудите!

Только сейчас Стеша заметила, что все трое вооружены. Партизаны. Партизаны или подпольщики! Сердце забилось быстрее и сильнее. К ним в дом пришли люди, которые борются со злом с оружием в руках. И им, этим людям, требуется помощь. По крайней мере, одному из них.

– Что с ним? – спросила Стеша шепотом.

– Ранен, – коротко бросил один из мужчин. – Куда его, тетя Марфа?

– Кладите прямо тут. – Баба Марфа проворно стянула со стола скатерть, а мужчины бережно уложили на него своего товарища. – Раздевайте!

– Я помогу! – Стеша бросилась к раненому, дрожащими от волнения руками принялась расстегивать куртку.

Он был еще молод, не многим старше ее самой. На его бледном, искаженном от боли лице выступили капли пота. Стеша попыталась нащупать пульс на сонной артерии. Пульс был едва различимый, а дыхание частое и свистящее. Причиной всему было кровавое пятно, растекающееся по рубахе.

– Подстрелили Степку, – просипел один из мужчин.

Подстрелили.

– Помогите! Приподнимите его! – Стеша стащила с парня рубашку, велела: – Дайте света!

Она как-то незаметно перехватила инициативу в свои руки, и эти суровые мужики слушались ее беспрекословно, не задавая вопросов.

– Степан, все будет хорошо, – сказала она так уверенно, как только могла.

– Дышать тяжело… – Он попытался улыбнуться. Даже сейчас, с пулей в груди. – А тебя как…

Не договорил, закашлялся. Из раны выплескивалась пенящаяся кровь.

– А меня Стефания, Стеша, – сказала она. – Я тебе помогу. Ты только потерпи.

– Я потерплю… – Он снова закашлялся и застонал от боли.

– Бабушка, мне нужна моя сумка! – Помимо самого основного, Стеша забрала из дома отцовские медицинские инструменты – не смогла оставить. – А еще самогон, чистые полотенца и много горячей воды. И не кладите его на спину, он задыхается!

Партизан Степа задыхался, потому что у него в груди справа, аккурат напротив четвертого ребра, зияло пулевое отверстие. Входное. А вот выходного не было. Это означало, что пуля застряла в теле. По пути она раздробила ребро и, очевидно, вызвала пневмоторакс.

– Степочка, – Стеша заглянула в глаза парню, – будет больно, но ты потерпи, пожалуйста! Я попробую достать пулю.

У него уже не было сил ни улыбаться, ни отвечать.

– Может, ему самогона? – Стеша увидела волосатую руку с бутылкой.

– Не надо! – Она мотнула головой. – Алкоголь может усилить кровотечение!

– Что тебе подать? – спросила баба Марфа спокойным, даже отстраненным голосом. – Какие инструменты нужны?

Стеша на секунду отвлеклась от раненого, заглянула в сумку, выхватила оттуда пинцет, скальпель и спринцовку. Плеснула на них самогона. Стерилизация получалась весьма сомнительная, но уж как есть.

– Горячая вода. – На столе у ног Степана появился дымящийся чугун и медный таз. – Полотенца! – Рядом легла стопка чистых полотенец. Баба Марфа оказалась идеальным ассистентом. Вот только сама Стеша не была идеальным врачом. Она вообще еще не была врачом!

– Держись, родненький. – Стеша плеснула в рану самогона. Степан закричал от боли. Не сдержался. – Все будет хорошо! Я тебе обещаю, что все будет хорошо!

Она давала обещание, которое, возможно, не сумеет исполнить. Но папа любил повторять, что слово лечит. А надежда позволяет продержаться до лучших времен. Это уже не папа говорил, это сама Стеша так решила.

Она промыла рану теплой водой, спринцовкой удалила кровь, взялась за пинцет. Если им повезет, если кинетическая энергия пули была невысокая, если сама пуля попала в тело уже на излете, то окажется где-то недалеко.

Им повезло. Пуля пробила мышцы и застряла в ребре.

– Еще немного, – сказала Стеша, глядя в рану и не глядя на Степана. – Степочка, сейчас снова будет больно.

– Может, все-таки самогона? – снова спросил сиплый мужской голос.

– Василь, не мешай! – рявкнула баба Марфа и тут же сказала совсем другим ласковым тоном: – На-ка, парень, хлебни. Хлебни-хлебни – станет полегче.

Стеша сомневалась, что от травок бабы Марфы станет полегче. Но надежда позволяет продержаться…

Когда она сунулась с пинцетом в рану, Степан уже не закричал, а засипел. Стеша стиснула зубы, сосредоточилась только на своей задаче. Задача была проста: найти и извлечь пулю, максимально очистить рану от осколков кости и обрывков одежды, от всего, что неминуемо вызовет инфекцию. Она не должна отвлекаться ни на крики, ни на стоны, ни на лихорадочное биение собственного сердца. Она должна сделать все максимально быстро, четко и чисто.

Пуля с тихим звоном упала в подставленный таз, и Стеша услышала вздох облегчения. Кажется, это был ее вздох. Дальше пришел черед повязки. Максимально плотно, максимально туго, чтобы воздух не проникал в плевральную полость сквозь рану, чтобы не сдавливало легкое, чтобы Степа смог, наконец, дышать.

– Все. – Она осторожно сложила окровавленные инструменты в таз и только потом позволила себе посмотреть на Степана.

Он лежал с закрытыми глазами. На какое-то пугающее мгновение Стеше показалось, что он умер, что она убила его своими неумелыми действиями. А потом он открыл глаза и, слабо улыбнувшись, спросил:

– А теперь можно самогона, доктор?

– Травы будешь пить! – шикнула на него баба Марфа. – Ишь, молоко на губах еще не обсохло, а уже самогона подавай!

– Бабушка, – сказала Стеша шепотом, – рана загноится. С огнестрельными ранами всегда так.

– Не загноится. – В голосе бабы Марфы слышалась непоколебимая уверенность. – Если уж я с твоей раной справилась, то с его и подавно справлюсь.

– Его надо уложить на кровать, дать покой и отдых. – Стеша скосила взгляд на Степана.

– Нельзя ему тут разлеживаться. – В голос бабы Марфы вернулись привычные ворчливые нотки. – Его нужно спрятать. Несите его на болото, – велела она, оборачиваясь к мужикам. – Я покажу дорогу.

– Сейчас? – ахнула Стеша. – Бабушка, он не выдержит.

– Выдержит! – оборвала ее баба Марфа.

– А если там эти?.. – Стеша понизила голос до едва различимого шепота.

– Я пойду с вами, – ответила баба Марфа не ей, а партизанам. – Ночью без меня вы туда не пройдете. А здесь оставаться опасно. Немцы могут объявиться в любой момент.

И ведь она была права. Стеша не знала, приходил ли в их дом фон Лангер в то время, когда она была без памяти. Может, приходил. Может, даже и не один раз.

– В доме на болоте есть все необходимое. – Баба Марфа словно отвечала на ее невысказанные вопросы и сомнения. – А немцы туда не сунутся.

– Мы бы туда тоже без лишней надобности не совались, – проворчал один из партизан, косматый дядька за шестьдесят. От его одежды сильно пахло сыростью и махоркой.

– Возникла надобность, Василь! – оборвала его баба Марфа. – Если уж притащили в мой дом этого щенка, то теперь слушайтесь!

За щенка Стеше стало обидно, а Степан, кажется, совсем не обиделся. Выглядел он все еще слабым и измученным, но дыхание его сделалось ровным, а губы утратили покойницкую синюшность. Перепалку он, похоже, не слушал или вовсе не слышал. Наверное, начало действовать зелье бабы Марфы.

– Может быть, утром? – спросила Стеша без особой надежды.

– Сейчас, Стэфа! Найди одеяло, пусть сделают носилки, пока я соберу самое необходимое.

– Я сам пойду. – Степан все-таки их слышал.

– Да ты что?! – Баба Марфа посмотрела на него с усмешкой. – Сам ты, мальчик, даже с этого стола сейчас не слезешь, поэтому лежи и помалкивай!

Собрались они быстро. Стеша в сборах участия почти не принимала. Она попыталась убедить бабу Марфу, что раненому может потребоваться медицинская помощь, но та лишь отмахнулась.

– Если до сих пор не помер, значит, уже не помрет. До утра я побуду с ним на болоте, а утром Серафим тебя проводит. Сама на болото не суйся. – Ее глаза сузились. – Слышишь меня, Стэфа? На болото пока будешь ходить только с Серафимом!

Хлопнула входная дверь. Вернулись с импровизированными носилками партизаны.

– Приберись тут, – велела баба Марфа, наблюдая, как Степана перекладывают на носилки. – Малая может испугаться.

На самом деле баба Марфа думала не про Катюшу. Следы пребывания партизан не должны были обнаружить немцы, которые могли нагрянуть в любой момент.

– Что вы сделали? – спросила баба Марфа, глядя на Василия.

– Пустили под откос состав, – сказал тот мрачно.

– Что пустили под откос, молодцы. – Баба Марфа сунула ему в руки корзину с какими-то свертками и банками. – А подумали, что по вашему следу псы пойдут? А кого они схватят, знаете?

Василь ничего не ответил. Выражение его лица было решительное, упрямое и виноватое одновременно.

– На болото фрицы точно не сунутся, – подал голос второй мужчина, болезненно худой, высокий, в круглых очках с разбитой линзой. – Местные знают, что на болоте опасно.

– Местные знают. – Баба Марфа кивнула. – А немцы знают?

Ответом ей стала тишина. И она, тяжко вздохнув, велела:

– Ладно, надо идти, пока не рассвело. Стефания, запри за нами дверь и до рассвета никому не открывай.

Она посмотрела на Стешу таким пронзительным взглядом, что сразу стало ясно, кого она имеет в виду.

Стеша молча кивнула. Глянула на Степана, сказала:

– Я навещу тебя завтра.

– Уже сегодня. – Он слабо улыбнулся. – Буду ждать, Стеша.