Глава 27

Маменька восприняла рассказ о злоключениях Мари со стоическим спокойствием и невозмутимым выражением лица.

– Приведи себя в порядок, – сказала она, осмотрев Мари с ног до головы. – Я распорядилась, чтобы Аграфена приготовила тебе ванну и чистую одежду. Что с твоей обувью?

До усадьбы Мари ехала верхом, а в отчий дом вошла, как была, босая на одну ногу.

– Я потеряла сапог, мама, – сказала она, виновато разглядывая грязные следы, которые оставила на сияющем паркете.

– Где? – спросила маменька, подходя к ней вплотную и разглядывая так, словно видела впервые в жизни. – Где ты потеряла сапог, Мари?

– На болоте.

Можно было бы попробовать соврать, не рассказывать о том, что случилось, но грязная одежда не оставляла Мари такого шанса. Только слепой не увидел бы, что она побывала в трясине.

– Наверное, он свалился, когда я тонула. – Маменька побледнела и поджала губы, и Мари торопливо продолжила: – Не переживай, пожалуйста, со мной все хорошо! Не случилось ничего страшного, кроме того, что я оконфузилась при посторонних, выставила себя неуклюжей дурочкой перед Всеволодом Сидоровичем. Но ведь это не беда, правда?

Сама она точно не считала свой конфуз бедой. Ее куда больше волновало мнение Гордея Петровича, чем какого-то залетного столичного хлыща.

– Кто пустил тебя на болото? – Голос маменьки был холоднее болотной воды.

– Никто. Я сама.

– Анна была с тобой?

– Да, поначалу мы были вместе.

– А потом?

– А потом разделились. Потерялись в тумане.

– И ты оставила ее одну? – Маменька уселась на свою любимую оттоманку. – Ты пренебрегла единственной своей обязанностью, Мария! Ты оставила без присмотра младшую сестру!

Между ними с Анютой было всего два года разницы, но Мари с детства усвоила непререкаемое правило: она – старшая сестра, Анюта – младшая. Это правило с младых ногтей внушалось маменькой им обеим. И даже когда они стали взрослыми, ничего не изменилось. По крайней мере, для маменьки.

– Да, я потеряла Анюту в том тумане. – И даже когда они стали взрослыми, Мари никак не могла избавиться не только от ответственности, но и от чувства вины. – Прости меня, мама.

– И по твоей вине она едва не утонула. – Маменьке не было нужно ее раскаяние, а что ей было нужно, Мари пока не могла понять.

– Мама, это я едва не утонула. – Она выразительно посмотрела на грязную лужу, натекшую со своей одежды. – С Анютой, слава Господу, все хорошо.

Маменька тоже посмотрела на лужу. На ее прекрасном, лишенном возраста лице промелькнула гримаса отвращения. Мари очень хотелось думать, что причиной тому стала грязь, а не она сама. Она всегда оправдывала мать и всегда винила себя. Но не на сей раз! На сей раз в маминых словах была просто чудовищная несправедливость!

– По твоей вине едва не утонула твоя младшая сестра, – повторила маменька, – а сама ты превратилась в посмешище, Мария. Посмотри, как ты выглядишь! Это просто позор! Старшая дочь графа Каминского выглядит как оборванка. Если ты надеялась хоть когда-нибудь выйти замуж…

– Я не надеялась!

– …То можешь об этом забыть! – Маменька достала из складок платья флакончик с нюхательной солью, поднесла к лицу, простонала: – Все мои попытки устроить твое будущее, Мария, разбиваются о твою чудовищную глупость и преступное вольнодумство.

Она немного помолчала. Мари тоже молчала, собирала остатки сил, чтобы не расплакаться от обиды. Спорить было бессмысленно, оправдываться тем более.

– Я не желаю видеть тебя вечером за ужином. – Маменька убрала флакон. – Оставайся в своей комнате до моего особого распоряжения.

Она так и сказала: до особого распоряжения. Словно Мари была преступницей, а она – судьей.

– Как скажешь, мама. – Мари сделал шаг к двери.

У двери ее и догнал вопрос маменьки:

– Что ты там видела?

– Где? – Она замерла, но оборачиваться не стала.

– На болоте. Что ты видела необычного?

Можно ли считать мертвого мальчика необычным? Нет. Думать нужно не об этом. Думать нужно о том, можно ли рассказывать о таком маменьке. Что она сделает с Мари, если та расскажет правду? Ограничится ли уже вынесенным приговором или придумает что-то новое?

– Ничего! – сказала Мари после секундного замешательства. – Там был туман, и в этом тумане я не видела ровным счетом ничего.

Она обернулась, хоть и обещала себе не оборачиваться, не смотреть на маменьку глазами побитой собаки. Она обернулась, и сердце заныло от боли. Взгляд маменьки, устремленный на нее, был напрочь лишен любви. Сказать по правде, в нем не было вообще никаких чувств. Словно бы на французской оттоманке сидела не живая женщина, а одна из кукол-автоматонов, каких Мари видела в одном из журналов отца.

Позволить себе злые слезы Мари смогла только в ванной. Нянюшка не пожалела кипятка и мыла. Волосы пришлось мыть и ополаскивать несколько раз: Мари чудился в них болотный запах. Нянюшка все это время была рядом, подливала горячую воду, подавала то щетку, то мыло. Мари хотелось бы побыть одной, но спорить с нянюшкой было так же бесполезно, как и с маменькой. Нянюшка никого не боялась и никого не слушалась. Мари казалось, что даже маменька побаивалась эту сухую, вечно ворчащую и вечно недовольную старуху. Что уж говорить про отца? Отец в присутствии Аграфены делался задумчивым и молчаливым, а то и вовсе старался выйти из комнаты. Но Мари и Анюта любили свою старую няньку и нисколечко ее не боялись.

– Сама пошла или позвал кто? – спросила вдруг нянюшка, расчесывая волосы Мари.

С волосами она особо не церемонилась, дергала так, что Мари иногда шипела от боли, но поделать ничего не могла. Нянюшка считала эту процедуру своим священным долгом, и отказаться от ее заботы не было никакой возможности. Анюта однажды отказалась, и оскорбленная нянюшка не разговаривала с ней целое лето.

– Куда? – спросила Мари.

– На болото. Куда ж еще? – проворчала нянюшка. – На болоте услышала что-то али по глупости?

В зеркале Мари видела, каким настороженным и внимательным стало выражение ее лица.

– И по глупости, и по зову.

Нянюшке можно было не врать и не подбирать слова. Нянюшка ни за что не обвинила бы ее в глупости и лжи. И Мари рассказала все, как было. Не утаила ничего, даже того, как сильно понравился ей Гордей Петрович.

– Докторскую одежу я в порядок приведу. Об этом не переживай, – сказала нянюшка, когда Мари закончила свой рассказ.

– Вот бы и с остальным было все так просто, – сказала Мари, закрывая глаза.

– С чем с остальным? – спросила нянюшка и снова больно дернула ее гребнем за волосы.

– С этими моими… видениями.

– Это не видения. – В голосе нянюшки была такая убежденность, что Мари невольно открыла глаза. – Это она тебя позвала. Пришло, видать, время.

– Кто? – спросила Мари почему-то шепотом.

– Марь. Не было такого, чтобы Марь никого не звала. И не откликнуться на ее зов не у каждой получается. Почти все отзываются.

– Что за Марь? Куда она меня позвала?

– Марь – это Марь. – Нянюшка как-то неопределенно развела руками. – На болоте она везде. Сдается мне, она болото и есть.

– Это нечистая сила?

– Может, нечистая. А может, чистая. – Нянюшка пожала плечами. – Это кому как. Марь, она такая: кому мать родная, а кому мачеха.

– А мне? Мне она кто? – спросила Мари, снова чувствуя, как по коже ползут мурашки.

– А кто ж знает, Машенька? – Нянюшка отложила гребень, посмотрела на отражение Мари в зеркале. – Я одно знаю: от судьбы не уйдешь. А если уйдешь, так все равно придется расплачиваться. Тебя не тронет, так дитя твое приберет. Марь свое завсегда возьмет. Не бывало такого, чтоб она подарки за просто так раздавала.

– Не давал мне никто никаких подарков.

Или встречу с Гордеем Петровичем можно считать подарком?

– Тебе не давала, а плату с тебя может взять. – Лицо нянюшки потемнело, морщины на нем сделались еще глубже и еще уродливее, как у бабы Яги из сказки. Вот только баба Яга была злая, а Аграфена добрая.

– Мне надоели эти загадки, – сказала Мари твердо. – Всю жизнь маменька не подпускала нас с Анютой к болоту.

– Правильно делала, – проворчала нянюшка. – Моя б воля, я бы вас вообще отсюда увезла. Но Иван Ильич, дай бог ему здоровья, не желает. Уж насколько он вашу матушку любит, а тут держится твердой позиции, все талдычит про какие-то корни.

Философствования про корни Мари слышала не раз, особенно после пары пропущенных отцом рюмашек вишневой наливки. А вот о том, что маменька хотела увезти их с сестрой подальше от болота, узнала впервые.

– А я так думаю, что не корни это. – Нянюшка понизила голос до шепота. – Это она его держит. Не пускает. Его держит, а через него и вас троих.

– А зачем? – спросила Мари так же шепотом.

В другое время она бы россказни Аграфены даже слушать не стала. Но после сегодняшнего происшествия ей захотелось разобраться, что происходит.

– А мне откуда знать? Может, у нее на вас расчет какой. А может, скучно ей. Обычному человеку ее никогда не понять.

– И что мне делать? – Мари забрала у нянюшки гребень, принялась заплетать косу.

– Не бери у нее ничего. Не бери, чтобы она тебе не обещала. Все равно обманет.

– Что я могу у нее взять? Мне не нужно ничего от этого… болота.

– Поначалу все так говорят. – Нянюшка покачала головой. – А потом завсегда найдется, что у нее попросить. Она-то даст. Только расплачиваться придется сторицей.

– Я не понимаю.

– Она тебя уже узнала, почуяла. Вестника своего к тебе прислала, чтоб его глазами тебя лучше разглядеть.

– Вестника? Того мертвого мальчика?

– Глаз у нее много. Птицы, звери, живые люди, покойники иногда…

– Нянюшка! – вспылила Мари. – Да сколько ж можно загадками говорить?!

– А не о чем пока говорить, – сказала нянюшка тем своим тоном, который не оставлял никаких сомнений: ничего она больше не расскажет, пока сама не захочет. – Ты, Машенька, к болоту больше не ходи и живи себе спокойно дальше. Может, еще все и обойдется…