Глава 28

Два дня вынужденного заточения прошли для Мари легко. Можно даже сказать, с некоторой пользой. Очевидной пользой было отсутствие общения с Всеволодом Уступиным. Тяжкая участь развлекать столичного гостя легла на Анютины плечи. Сестре заходить к Мари разрешили на третий день, и она не преминула воспользоваться такой возможностью. Анюте не терпелось услышать историю ее болотных приключений. Ей, как и нянюшке, Мари рассказала правду. Про мертвого мальчика и загадочную Марь сестра слушала, затаив дыхание от любопытства и, кажется, восторга. А когда Мари закончила свой рассказ, сказала:

– Повезло! Вот бы мне так!

– Что тебе так? – спросила Мари растерянно. – Не дай бог тебе, Анюта, пережить тот ужас, что пережила я там, на болоте. Знаешь, каково это, когда воздуха в легких осталось лишь на несколько мгновений и мерещится всякое?

– Тебе следовало спросить у этого мертвого мальчика, чего ему от тебя надо, Мари! Он же спас тебя. Ведь так? Руку тебе протянул.

От воспоминаний о ледяном прикосновении детской руки Мари передернуло.

– Спас меня не мальчик, а Гордей Петрович, – сказала она с легкой улыбкой.

– Вот я и говорю – повезло! – Анюта тоже улыбнулась, как показалось Мари, мечтательно. – До чего ж хорош этот Гордей Петрович! Не чета фанфарону Уступину! А ситуация какая пикантная вышла! Благородный рыцарь спас юную деву из болота!

– Ты меня после спасения видела, Анюта? – спросила Мари, чувствуя, как на щеках вспыхивает жаркий румянец. – Я была похожа на болотную кикимору, а не на юную деву!

Вот что волновало ее даже сильнее, чем странный рассказ нянюшки про Марь! Гордей Петрович видел ее в самый ужасный момент ее жизни. Можно сказать, он толком ее и не видел за слоем болотной грязи. Что он подумал о ней? Была ли права матушка, когда сказала, что от Мари одни только неприятности и замуж ее такую никто не возьмет?

– Кстати, папенька пригласил его сегодня на ужин, – сказала Анюта, обмахиваясь маменькиным журналом мод. – Какая жалость, что тебе нельзя выходить из своей комнаты! Если хочешь, я передам ему твою благодарность. Или попрошу маменьку, чтобы она сменила гнев на милость.

– Маменька не сменит. – Мари покачала головой. После последнего их разговора ей казалось, что в душе у маменьки нет ни гнева, ни милости. Нет там вообще ничего. – Нужно узнать у нянюшки, готова ли его куртка.

Она заставила себя думать о чем-то на самом деле важном и практичном.

– Я спрошу. – Анюта встала с банкетки, на которой сидела, расправила складки на платье. – И если все готово, то лично отдам куртку Гордею Петровичу. Ты же не против?

– Я буду тебе признательна! – Мари улыбнулась, прислушиваясь к тому, как ворочается в сердце невесть откуда взявшаяся там колючка.

Весь оставшийся день она чувствовала эту колючку. И когда слышала, как суетятся в последних приготовлениях к ужину слуги. И когда нянюшка с присущей ей ворчливостью сообщила, что куртка доктора готова и выглядит краше новой. И когда в комнату впорхнула Анюта в чудесном платье нежно-фиалкового цвета, покрутилась перед зеркалом, потрясла кудрями и потребовала вынести вердикт ее внешнему виду. Мари сказала чистую правду: Анюта выглядела восхитительно.

– Маменька всем говорит, что ты заболела после охоты. – Анюта любовалась своим отражением. – Не станет же она ронять лицо и рассказывать гостям, что ты наказана!

Да. Маменька никогда не допустит такой оплошности. Хватит с нее того, что лицо уронила ее непутевая старшая дочь.

– А Гордею Петровичу я непременно передам, как сильно ты ему признательна.

– Не надо ничего передавать. – Мари вдруг стало обидно, что за нее все решают маменька и Анюта. – Я сама поблагодарю его при случае, а ты попроси нянюшку, чтобы она зашла ко мне, как освободится.

Нянюшка не зашла. Наверное, маменька загрузила ее работой по случаю предстоящего ужина. За подъезжающими к дому экипажами Мари следила, спрятавшись за портьерой: не хотелось попасться на таком вот детском любопытстве. Но появление Гордея Петровича она все равно пропустила. Поняла, что он в доме, лишь когда услышала его голос.

Дальше было много голосов, и звона бокалов, и музыки, и задорного Анютиного смеха. Мари сидела на полу в своей комнате, прижавшись спиной и затылком к двери, вслушиваясь в эти полные жизни и радости звуки, пытаясь услышать один единственный голос. Иногда ей это удавалось. Иногда ей казалось, что она слышит даже тихий смех Гордея Петровича между сухим пощелкиванием бильярдных шаров. Отец был большим любителем бильярда и считал себя весьма умелым игроком. Порой Мари слышала медовый голос маменьки и торопливые шаги сбивающейся с ног прислуги. Дверь Мари не была заперта на ключ, можно было в любой момент выйти к гостям. Маменька не сказала бы ни слова. Ни жестом, ни взглядом не дала бы понять, что раздосадована. Но потом…

Потом Мари ждали бы бесконечные дни тягостно-осуждающего молчания. Лед в маменькиных глазах и в сердце не смогли бы растопить ни отец, ни Анюта. Такое уже бывало. Мари на всю жизнь запомнила то мучительное чувство собственной ненужности, когда мама отказывалась разговаривать с ней, в чем-то провинившейся двенадцатилетней девочкой. Тогда ее спасла нянюшка. Нянюшка была единственным человеком, которого маменька не просто слушалась, но, кажется, и побаивалась. Нянюшка тогда взяла маленькую, слегшую от переживаний Мари под свое крыло. Что она сделала, какие уговоры использовала, Мари так и не узнала, но хорошо запомнила то волшебное мартовское утро, когда маменька вошла в ее спальню, распахнула плотно занавешенные шторы, впуская внутрь робкие солнечные лучи, и как ни в чем не бывало сказала:

– Мария, мы сегодня едем в театр! Если хочешь с нами, тебе нужно выздороветь до вечера.

И она выздоровела! Мимолетной маминой улыбки хватило, чтобы поставить ее на ноги и сделать самой счастливой девочкой на свете. С тех самых пор Мари старалась ни словом, ни делом не вызвать маменькиного неудовольствия. Примерно тогда же она перестала рассчитывать на материнскую любовь и ласку, усвоила как аксиому, что не все мамы любят своих дочерей. Или не так. Правильнее: не все мамы любят всех своих дочерей.

Гости начали разъезжаться ближе к полуночи. Теперь Мари могла наблюдать за отъезжающими от парадного крыльца экипажами без опасений быть увиденной. В ее комнате горела одинокая свеча, света от которой едва хватало, чтобы осветить кофейный столик.

Как только дом погрузился в тишину, в дверь постучали.

– Входите! – сказала Мари, падая на кровать и до подбородка натягивая одеяло.

В комнату на цыпочках прокралась Анюта. От нее пахло духами и немного шампанским. В ее кудрях запутался запах дорогого трубочного табака, который курил со своими гостями отец.

– Ты спишь? – спросила Анюта шепотом и улеглась рядом с затаившейся Мари.

– Нет.

– Хорошо! А я пришла рассказать тебе, как все прошло.

Мари не хотела знать, как все прошло. Она хотела закрыть глаза и отвернуться к стенке. Но Анюте был нужен этот ночной разговор.

– Все было просто волшебно! – Прядь Анютиных волос щекотала щеку Мари. – Гордей Петрович оказался удивительным собеседником и галантным кавалером! А как он играет на фортепиано! Мари, это нужно слышать!

Она и слышала, просто не поняла, что это играл он.

– Мне кажется, он очаровал не только папеньку, но даже маман. Ты знала, Мари, что он учился в Санкт-Петербурге? Он мог бы получить практику в столице, но предпочел наше захолустье. Поразительной скромности человек, не осознающий до конца своих талантов и возможностей!

Анюта говорила восторженным шепотом, но слова, которые она произносила, были не ее, а отца. Или, быть может, маменьки. Самой Анюте принадлежал лишь чистейший, кристально-звонкий восторг. Колючка в сердце Мари снова заворочалась, протыкая его насквозь.

– Маша, завтра мы с ним идем на прогулку! – Сестра перешла на едва различимый шепот. – Только бы не было дождя! Какая прогулка в дождь?! Или наоборот? – Она ненадолго задумалась. – Под дождем, под одним на двоих зонтом… Я специально забуду зонт дома. – В темноте послышался легкий смех. – Я же такая рассеянная! А насчет куртки ты не волнуйся, нянюшка ему ее отдала. Мне кажется, нянюшка – единственный человек, которого ему не удалось очаровать. Впрочем, нет! Ты ведь тоже не поддалась его чарам.

Мари хотелось сказать, что она-то как раз поддалась. Но не сказала ничего.

– У меня есть еще одна хорошая новость, – мурлыкнула сестра. – Маменька тебя простила!

– Я рада, – сказала Мари, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал ее истинных чувств.

– А Уступин вел себя как глупец и полный дурак. Кажется, он в меня влюбился, Маша!

– Тебе не кажется. В тебя все влюбляются.

– Мне не нужны все. – В голосе Анюты послышались уже знакомые мечтательные нотки. – Мне нужен только Гордей Петрович!

Колючка вспорола не только сердце, но и грудную клетку. Наверное, ее шип можно было нащупать рукой. Мари бы нащупала, если бы не было так больно.

– Ну все, – сказала Анюта, спрыгивая с кровати. – Я пойду к себе, попробую уснуть. Мне кажется, у меня ничего не выйдет: столько всего нужно обдумать к завтрашней встрече. Очень жаль, что он не ездит верхом! Тогда я надела бы свою новую изумрудную амазонку. Маменька говорит, мне зеленый к лицу.

– Тебе все к лицу, Анюта.

Больше всего на свете Мари хотелось остаться одной, но ее любимой младшей сестре требовалась поддержка и одобрение. А кто, как не старшая сестра, обязан все это дать?

– Спокойной ночи! – Прежде чем выскользнуть за дверь, Анюта послала ей воздушный поцелуй.

– Спокойной ночи, – эхом отозвалась Мари.40393c

Нянюшка вошла в ее спальню почти сразу после ухода Анюты.

– Ты ведь еще не спишь, – сказала она, усаживаясь на край кровати. – Ну-ка, смотри, что тебе передали!

Мари открыла глаза. В скудном пламени свечи нянюшка казалась фигурой, вырезанной из черного бархата. Даже лица ее было не разглядеть. Зато Мари разглядела кое-что другое. В руке нянюшка держала букетик цветов. В темноте было не понять, какого они цвета, но тонкий аромат, от них исходящий, чувствовался весьма отчетливо.

– Что это? – Сердце забилось так часто, что Мари испугалась, что застрявшая в нем колючка придет в движение и причинит еще большую боль. Но боли не было. Было лишь нетерпеливое ожидание чуда.

– Цветы это. – В голосе нянюшки слышалась усмешка. – У тебя ж зрение поострее моего будет.

– Цветы… А от кого?

– А то ты не знаешь, от кого? От доктора!

– Для… меня? – Сердце замерло, вообще перестало биться.

– Нет, для меня! Ну что за глупости такие?! – Голос нянюшки был привычно недовольный, но ее рука ласково гладила Мари по голове. – Для тебя букетик. Сунул мне его сразу, как явился.

– Так это не для меня. Это верно, для Анюты…

– Первым делом доктор спросил, где Мария Ивановна. Мол, хочу засвидетельствовать ей свое почтение. А маман твоя ж всем велела говорить, что ты захворала. Ну вот я и сказала, что Мария Ивановна захворала.

– А он? – спросила Мари, поднося к лицу букет.

– А он сказал, что считает своим долгом оказать тебе помощь. Ишь, какой проныра! – Теперь в голосе нянюшки слышалось сдержанное одобрение.

Мари представила, как Гордей Петрович входит в ее комнату. Кровь тут же прилила к лицу.

– Вот и я ему сказала, что не нужна тебе никакая помощь. Что девка ты крепкая, сама как-нибудь оправишься.

– Нянюшка… – простонала Мари.

– А он мне букетик этот в руки, – продолжила нянюшка, как ни в чем не бывало, – сует и говорит шепотом: «Будьте так любезны, Аграфена Тихоновна, передайте эти скромные цветы Марии Ивановне лично в руки».

А вот сейчас стало очевидно, что Гордей Петрович нянюшке пришелся по душе. Наверное, такой он замечательный человек, что нравится всем, даже нянюшке.

– И велел передавать тебе пожелания скорейшего выздоровления. – Нянюшка снова погладила ее по голове. – Ну а там уже и маман твоя вышла. Следом Анютка подбежала. Я куртку доктору в руки сунула, а букетик прихватила и унесла от греха подальше.

Ах, если бы нянюшка принесла ей эти чудесные цветы сразу! Насколько радостнее мог бы быть минувший вечер!

– Некогда мне было думать про всякую романтическую ерунду. – Нянюшка как будто читала ее мысли. – Работы было невпроворот. Как освободилась, как вспомнила про цветы, так и принесла.

– Спасибо! – Мари порывисто обняла ее за шею. – Спасибо тебе!

– Мне-то за что? Благодари того, кто подарил, – сказала нянюшка. – Цветы какие диковинные. Я такие только на болоте видела. Да и для болота, скажу я тебе, это большая редкость. Специально, видать, за ними ходил. Эк его зацепило!

– Что его зацепило? – спросила Мари, спрыгивая с кровати и кружась по комнате с букетом в руках.

– Ты его зацепила, Маша. Он же не мне цветы принес.

Мари замерла посреди комнаты, прислушиваясь к колючке, которая снова заворочалась в сердце.

– У них с Анютой завтра свидание, – сказала как можно спокойнее.

– У них с Анютой завтра прогулка, а не свидание. – Нянюшка медленно подошла к ней, забрала цветы, сказала своим привычным ворчливым голосом: – Дай в воду поставлю. А ты спать ложись. Хватит козой скакать!