Глава 30

Их связало это расследование. Кто бы мог подумать, что мужчину и женщину может связать такое серьезное, совсем не романтичное дело! Но так уж вышло.

Гордей Петрович, очень скоро Мари начала называть его просто по имени, стал частым гостем в их доме. Поначалу Мари смущалась и страшно переживала, что приходит он к ней, а не к Анюте. Первые дни Анюта дулась, даже плакала у себя в комнате. Мари не пыталась ее утешить, потому что не знала, что сказать, как отстоять свое право на чувства. А у нее были чувства к Гордею. Скрывать их от самой себя было бы глупо и нечестно. Никого и никогда в жизни Мари не любила так сильно и так искренне, как его. Любовь к Гордею перевесила даже чувство вины перед младшей сестрой. У Анюты еще будут кавалеры и влюбленности. Она легкая и яркая, как птичка колибри, и очень скоро утешится чем-то или кем-то другим.

Так и вышло. Спустя несколько недель Анюта сменила гнев на милость, и все вошло в прежнюю колею. Младшая сестра приходила к Мари по вечерам, любовалась стоящим на туалетном столике букетом, а потом забиралась под одеяло и просила рассказать, как это – любить и быть любимой? Мари рассказывала, как умела объясняла, что чувствует, когда видит Гордея, когда разговаривает с ним или касается его руки. Это были путаные, в чем-то даже наивные объяснения, но Анюта слушала их очень внимательно, кажется, даже забывая дышать.

Отец к визитам Гордея относился с равнодушным спокойствием. Впрочем, как и ко всему, что не касалось его любимой супруги. А маменька… Маменька улыбалась Гордею своей вежливо-отстраненной улыбкой, но на дне ее серых глаз Мари мерещилось что-то похожее на хорошо скрываемую досаду. Нянюшке Гордей нравился. Она с каким-то особым усердием ухаживала за приносимыми им цветами и непременно заворачивала ему с собой горячие, с пылу с жару пироги. Но во взгляде, которым нянюшка смотрела на Гордея, Мари тоже виделось нечто необычное. Нет, в нем не было матушкиного холодного раздражения, отцовского равнодушия или острого интереса Анюты. В нем было что-то вроде недоуменного узнавания. Словно нянюшка повстречала давно забытого, но все еще оставшегося в сердце и душе человека. Это не вызвало бы у Мари никаких опасений, если бы время от времени она не ловила и на себе задумчивые, полные печали взгляды. Никогда раньше нянюшка так на нее не смотрела. Никогда раньше не гладила ласково по волосам, вместо того, чтобы нещадно рвать их гребнем. Что-то изменилось с появлением Гордея в жизни Мари, и окружающие ее люди изменились. Едва уловимо, но все же…

А может, причина в их с Гордеем тайном расследовании? Тяжело оставаться открытой миру и никого ни в чем не подозревать, когда с головой окунаешься в темный омут чужой души.

Ту женщину они нашли через два месяца. Вернее, Гордей нашел. В этих поисках Мари не участвовала, потому что Гордей оберегал ее чувства, ограждал от боли и грязи. Но как можно не замараться, зная правду и видя детоубийцу собственными глазами?

Она, та женщина, жила в Гадючьем логе. Хорошо, надо сказать, жила. Сыто и счастливо. Впервые Мари увидела ее на ярмарке: упросила Гордея взять ее с собой, позволить посмотреть на это чудовище собственными глазами. Он долго противился, а потом уступил ее настойчивым просьбам, но предупредил, что зло умеет надевать разные личины. В том числе и личину добропорядочной матроны.

Она, та женщина, именно так и выглядела! Холеная, краснощекая, она прохаживалась мимо торговых рядов в добротном шерстяном пальто и новых сапогах, в сопровождении невысокого толстопузого мужика. Пять лет назад она, та женщина, была несчастной вдовой, после внезапной кончины мужа оставшейся без средств к существованию с маленьким сыном на руках. Тогда она, все еще молодая и красивая, но никому не нужная, жила в Марьино. Кому нужна баба с дитем на руках? Кому нужен еще один лишний рот? Говорят, к ней, к той женщине, начал захаживать купец Сиволапов. Тот самый невысокий толстопузый. Говорят, дарил подарки и делал авансы, но в жены не брал. Чужой ребенок, чужая кровь…

А потом мальчик пропал. Она, та женщина, якобы свезла сына в соседнюю губернию к родственникам, чтобы не мешал устраивать женское счастье. Некрасивая история, но не преступная. Если не копать глубже. А Гордей копнул. Мало того, он выяснил, где живут родственники той женщины, и даже нанес им визит. За небольшую мзду родственники рассказали, что Глафира, так звали ту женщину, слезно просила их говорить всем, кто вдруг станет интересоваться судьбой мальчика, что он под их приглядом. Но никто не интересовался. Кому есть дело до чужого дитяти? А потом явился «господин доктор» и «мочи не стало молчать». Вот так сказали те люди. Фотокарточки мальчика ни у кого, разумеется, не было, но были описания. Белокурый, большеглазый, малахольный.

И что теперь?! Они нашли убийцу, но на этом все! Вот она, холеная, лоснящаяся от сытой жизни, ходит по торговым рядам, осматривается хозяйским взглядом, в то время как душа ее несчастного ребенка вынуждена неприкаянной блуждать по болоту. И как доказать, что эта женщина – преступница, бессердечная детоубийца, когда неприкаянная душа есть, а вещественных доказательств нет?

Мари тогда проплакала всю дорогу от Гадючьего лога до усадьбы. Это были слезы беспомощной злости из-за того, что та женщина так и останется безнаказанной. Всю дорогу Гордей молчал и о чем-то сосредоточенно думал. Быть может, винил себя за то, что не позволил Мари подойти к Глафире, заглянуть ей в глаза, сказать правду в присутствие ее дражайшего супруга и ярмарочного люда? А что изменилось бы? Кто бы поверил Мари? Как она сама выглядела бы с этими дикими обвинениями? Наверное, именно тогда у нее и родилось твердое решение.

– Гордей, – сказала она, вытирая слезы, – мне нужно на болото!

– Зачем? – Он посмотрел на нее едва ли не испуганно.

– Чтобы еще раз увидеть этого мальчика.

– Мари, вам нет нужды видеться с ним.

– Быть может, он захочет рассказать мне что-то новое. Что-то, что сможет обличить его мать!

– Одних слов будет недостаточно, Мари, – сказал Гордей, а потом решительно добавил: – Но я обещаю вам, что сделаю все, чтобы правосудие восторжествовало.

Впервые она ему не поверила. Впервые она не поверила в торжество правосудия. А зря!

С того их разговора прошло больше недели. Мари тщетно пыталась заставить себя все забыть. Гордей, словно чувствуя ее боль и негодование, всю эту неделю не приходил, лишь передал через нянюшку очередной букет. А на восьмой день правосудие свершилось.

Правосудие приняло облик колонки криминальных новостей в газете, которую забыл на обеденном столе отец. Некий господин, пожелавший остаться неизвестным, во время прогулки по местному болоту обнаружил тело маленького мальчика со следами удушения и утопления. Личность мальчика установили. Вероятную убийцу ребенка уже взяли под арест. Убийцей оказалась мать мальчика, некто Глафира Сиволапова, которая в течение пяти лет убеждала всех, включая собственного мужа, купца Порфирия Сиволапова, в том, что ее сын проживает в соседней губернии у дальних родственников. Родственников тут же допросили, и они с превеликой охотой поведали, что после смерти первого супруга Глафира Сиволапова только и искала случая избавиться от сына, который стал для нее обузой. А ежели особо пытливые читатели зададутся вопросом, как же так вышло, что тело несчастного ребенка удалось опознать спустя целых пять лет, то им следует прочесть занимательную научную статью о феномене «болотных тел», которая появится на страницах газеты в ближайшее время.

У Мари не было никаких сомнений, кто был тот господин, который пожелал остаться неизвестным. Другое она не могла понять! Как Гордею удалось отыскать на болоте тело несчастного ребенка?

Он не навещал ее еще неделю. Наверное, давал возможность прийти в себя и осмыслить случившееся. В себя Мари пришла быстро, а вот терпения на осмысление у нее не хватило, и она отправилась в гости к Гордею сама. Мари никогда раньше не бывала у него в гостях, но в Марьино все знали, где живет доктор. Его дом стоял наособицу, на самой границе с лесом. Вид отсюда открывался привольный. Теперь Мари прекрасно понимала, почему Гордею так нравится этот дом, почему он отказывается от переезда в город. Точно так же самой Мари нравился дом у Змеиной заводи, но заходить в него она больше не решалась. А в дом Гордея решилась.

В тот день выпал первый снег. Осень из небывало теплой в одночасье сделалась небывало холодной. Наверное, благодаря снегу Мари и увидела следы до того, как случилось непоправимое. Сначала это были следы лошадиных подков, а затем всадник спешился, и появились следы миниатюрных, явно женских ног. Мари остановила Султана, спешилась сама. Дальше она шла, взяв жеребца под уздцы, вглядываясь во внезапно начавшуюся снеговерть.

Перед домом Гордея к стволу старой вишни была привязана Соната, любимая кобыла Анюты. Мари замерла. Султан нетерпеливо ткнулся мордой ей в щеку, пыхнул в ухо жарким дыханием. Ей бы развернуться и уехать. Очевидно же, что у Гордея нынче другая гостья. Но какое-то новое, доселе неведомое чувство заставило Мари отвести Султана с дороги и привязать к стволу ближайшего дерева. Дальше она пошла одна, кутаясь в легкую шубку и, словно воровка, прячась за снежной завесой.

Вероятно, весной дом Гордея утопал в яблонево-вишневом цвету. Нынче же хрупкие лепестки заменяли не менее хрупкие снежные хлопья. Мари следовало спрятаться. А вот хотя бы за стволом старой яблони! Прижаться к шершавой коре спиной и затылком, зажмуриться и затаиться. Мари прижалась и затаилась, но глаза закрывать не стала. Да и как можно закрыть глаза, из которых льются горячие слезы?

Сколько она простояла так? Казалось, что целую вечность. Слезы заледенели на щеках, руки и ноги выстыли, душа, кажется, тоже. Мари уже хотела уйти, прекратить эти мучения, когда дверь открылась и на крыльцо вышли двое. Из своего укрытия Мари видела лишь силуэты: крепкий и высокий – мужской, и миниатюрный – женский. Анюта, ее любимая младшая сестра, потянулась к Гордею, ее любимому… просто ее любимому. Что это было? Задушевный разговор, когда все никак не наговоришься и не распрощаешься? Или прощальный поцелуй? Мари не разглядела. Снегопад был милостив к ней, укрыл крыльцо почти непроницаемым пологом. А когда снова смогла видеть, Анюта уже садилась в седло, а Гордей держал под уздцы Сонату.

Мари слишком поздно поняла, что пора уходить. Ей нужно было уйти еще до того, как открылась дверь. А теперь все силы куда-то подевались: тело парализовало то ли от холода, то ли от боли. Она так и замерзнет тут, под этой старой яблоней. Замерзнет, и ее заметет снегом. А весной Гордей найдет ее тело, как нашел тело того несчастного мальчика. И этому трагическому происшествию посвятят крошечную заметку в газете. Мари закрыла глаза. Умирать с открытыми глазами было глупо.

Смерть оказалась милосердной и ласковой. Смерть гладила ее по щекам горячими ладонями и звала по имени.

– Мари! Машенька!

У смерти был голос Гордея. От этой несправедливости сделалось горько и обидно. Мари дернула головой и больно ударилась затылком о ствол яблони. Из глаз снова хлынули слезы. От боли. Исключительно от боли!

– Пустите, Гордей Петрович! – Она попыталась высвободиться из его объятий. – Да пустите же вы меня!

Он не пускал. Наоборот, прижимал к себе еще крепче.

– Что вы тут делаете? – Его дыхание щекотало ей шею, как недавно дыхание Султана.

– Я здесь дышу воздухом!

Мари думала, что она мягкая и робкая. А вот сейчас, стоя под обледеневшей яблоней и отбиваясь от мужчины, от которого совсем не хотелось отбиваться, она вдруг поняла, что может быть сильной и очень злой!

– Давайте дышать вместе! – Кажется, он улыбался. Как он может улыбаться, когда ей так плохо? – Только пройдемте в дом, там дышится как-то полегче.

В дом? В тот самый дом, из которого только что, как яркая птичка колибри, выпорхнула ее любимая младшая сестра?!

Он вдруг отстранился, посмотрел на Мари своим особенным внимательным взглядом, а потом спросил:

– Ты все видела?

– Я все видела, – сказала она и добавила бодро и деловито: – Гордей Петрович, я пришла поблагодарить вас за все, что вы сделали для несчастного ребенка. Извините, что явилась так… не ко времени.

И плечом дернула дерзко и с вызовом! И ладонями уперлась ему в грудь, чтобы не приближался больше ни на дюйм! А он все равно приблизился, сгреб в охапку не как графиню, а как какую-нибудь деревенскую девку, сказал срывающимся шепотом:

– В дом! В тепло, Мария Ивановна!

И подхватил ее на руки так легко, словно это она была птичкой колибри. Ей бы и дальше упираться и сопротивляться, отстаивать свое достоинство, хоть бы даже возмущенными криками. Но она не стала. Не было у нее на это сил. Желание было, а силы как-то враз закончились.

В доме Гордея было так тепло, что отпущенная на волю, бережно поставленная на пол Мари вдруг испугалась, что растает, как Снегурочка, от этакого тепла.

– Я приготовлю нам чаю!

Не спрашивая разрешения, он бесцеремонно стащил с нее шубку, пристроил на вешалку.

– Я не хочу чаю, – сказала Мари устало.

– А чего ты… чего вы хотите? – спросил он.

– Ничего! Я уже все вам сказала, Гордей Петрович. Мне нужно уходить.

– Потом. – Все так же бесцеремонно он потащил ее в комнату, усадил в глубокое кресло, накинул на колени шерстяной плед. Сам остался стоять. – Вы уйдете, как только согреетесь. Я провожу вас.

– Не надо меня провожать. Я не маленькая девочка, Гордей Петрович.

Да, она не маленькая девочка и не птичка колибри, которую нужно лелеять и оберегать.

– Вы не маленькая девочка, – повторил он. – Вы просто замерзли.

Она не просто замерзла, она заледенела. И речь шла вовсе не о теле.

– Вы знаете, что такое первая юношеская влюбленность, Мари? – спросил он, и ее бросило в жар. Только что было холодно, а теперь вот…

Хорошо, что она не успела ответить. Хорошо, что он не дал ей такой возможности. А продолжил:

– Анна Ивановна, ваша сестра влюблена. Ее чувства ко мне можно сравнить с открытой раной. Вы простите, что в таком деликатном деле я использую медицинские термины.

Про рану Мари понимала. Ее сердце тоже было похоже на открытую рану. Она не понимала другое.

– Анюта? Моя сестра влюблена в… вас?

– К моему великому огорчению.

– Почему?

– Потому что я не могу ответить ей взаимностью.

Гордей стоял перед ней, высокий, сосредоточенный, с влажными от истаявшего снега волосами. Смотрел сверху вниз тем своим задумчивым взглядом, который одновременно пугал и завораживал.

– Почему? – снова повторила Мари.

– Потому что я люблю другую, – сказал он. – И надеюсь, что мое чувство не останется безответным. Я понимаю, что не сразу смогу обеспечить вам тот уровень жизни, к которому вы привыкли. Но сделаю все возможное, чтобы рядом со мной вы чувствовали себя счастливой, Мари.

Он давал обещание. Она от него ничего не ждала и не просила, но, наверное, для него это было не важно. Сейчас он говорил не то, что она хотела услышать, а то, что сам хотел сказать. И было бы глупо упрекать его в том, как он хорош. В том, что в него влюбилась не только она сама, но и ее младшая сестра. Сейчас все, что сказала бы Мари, казалось бы глупым и несерьезным. Поэтому она просто молчала.

– Маша? – Он встал перед ней на колени. Не потому, что это было красиво и романтично, а потому, что так ему были видны ее глаза. – Маша, я могу хотя бы надеяться?

На его волосах все еще сверкали капли растаявшего снега, и Мари осторожно провела по ним рукой. А он так же осторожно, может быть, даже еще осторожнее, взял ее руку в свою и поцеловал раскрытую ладонь. Сначала он целовал Анюту, теперь вот ее… Какое большое у него сердце!

То ли губы Мари дрогнули как-то по-особенному, то ли Гордей чувствовал ее куда лучше, чем ей казалось, но, не выпуская ее руку из своей, он вдруг сказал:

– Ваша сестра нетерпелива и порывиста. А у меня нет навыка общения с такими требовательными барышнями.

– Навыка? – Мари посмотрела в его синие, как октябрьское небо, глаза.

– Не успел увернуться. Не ожидал подвоха.

Они говорили о серьезных, даже в чем-то драматичных вещах, но вот это «не ожидал подвоха» заставило Мари улыбнуться. Мужчины могут врать и изворачиваться, но при этом они обычно стараются подобрать куда более убедительные слова.

– Больше такого не повторится. Обещаю вам. – Он тоже улыбнулся. – Впредь я буду бдителен.

С ним было легко! С ним было легко даже в ситуации, балансирующей на грани приличия. Все, что заледенело, враз оттаяло, а потом и вовсе запылало.

– Я прощен? – спросил Гордей, не спеша вставать с колен.

– Я обещаю подумать.

– Благодарю вас! Чаю?

За чаем они разговаривали на безопасные темы, не затрагивая больше ничего болезненного и важного для них обоих. Мари хотела знать, как Гордею удалось найти тело мальчика. И он рассказал правду. Эта правда была удивительной, но Мари верила каждому его слову.

– Я чувствую болото, Маша. – Да, теперь он называл ее Машей, иногда срываясь на «ты». – Понимаю, что звучит это странно, но так было с самого детства. Точно такой же была моя покойная бабушка. Несмотря на запреты деда, она брала меня с собой на болото, показывала разные травы, рассказывала, как и когда их лучше собирать и от чего применять. Думаю, она была знахаркой. Видимо, от нее я и унаследовал потребность лечить людей. Только в своем стремлении я пошел дальше и выучился на врача.

– Как вы его чувствуете?

Мари казалось, что она уже знает ответ. В ней самой уже тоже рождалось это хрупкое чувство узнавания: словно когда-то раньше она знала о болоте все, а потом забыла.

– Не знаю. – Гордей пожал плечами. – Может быть, это просто врожденные навыки следопыта. Никогда не задавался таким вопросом. Я просто знаю, где на болоте безопасно, где его красивейшие уголки и как до них добраться.

– Вы мне покажете?

– Что?

– Эти красивейшие уголки.

– Маша, это опасно.

– Но вы только что сказали, что знаете, как до них добраться.

– Я готов рисковать собственной жизнью, но не вашей.

– Тогда и своей не рискуйте, – попросила она тихо.

Он молча кивнул в ответ.

– Просто опишите мне эти места.

– Я покажу!

Гордей встал и вышел из гостиной. Вернулся он через пару минут с большим альбомом для зарисовок, положил его перед Мари и сказал:

– Не судите строго. Врач из меня куда более толковый, чем художник.

Он лукавил! Несомненно, у него имелся художественный дар. Акварели, которые разглядывала Мари, были прекрасны. Впрочем, как и то, что было на них изображено. Мари и подумать не могла, что болото может казаться бескрайним морем с плавающими по его поверхности изумрудными островами, что на одном из этих островов есть маленький домик или что в болоте может жить рыба. Огромная рыба, едва заметная в воде, оставляющая на серой глади тень, точно готовая к всплытию субмарина. Наверное, именно эта акварель была исключительно плодом его фантазии, но до чего ж удивительной!

– Могу я забрать это себе? – спросила Мари, кончиками пальцев касаясь рыбьего хребта.

– Разумеется! Я заверну ее для вас! – Гордей выглядел смущенным и радостным. – Это Марь – элемент местного фольклора. Моя бабушка называла Марью все, что включало в себя болото: живущую в нем огромную древнюю рыбу, тайный, появляющийся из-под воды остров, который не каждому дано увидеть, торфяники с их никогда не гаснущими пожарами и само болото.

– Марь… – повторила Мари, словно пробуя слово на вкус.

– Оно созвучно с вашим именем, – заметил Гордей.

– А мальчик? – встрепенулась она. – Как вы нашли мальчика? Кто вам показал, где нужно искать тело?

– Болото, – сказал Гордей. – Иногда оно отзывается на просьбы. Я попросил, и оно привело меня туда, где нужно искать. К вам в тот день, когда вы заблудились, меня тоже привело оно. Представьте тончайшую паутину: тронул одну нить – отозвалась вся сеть. В тот день, Маша, вы запутались в паутине, а я это почувствовал.

Это было странно и невероятно, но Мари верила каждому его слову. Может быть, оттого, что и сама с некоторых пор чувствовала эти невидимые нити? Или оттого, что видела то, чего не должна была видеть? Как бы то ни было, а невидимые нити болотной паутины связали их с Гордеем крепче корабельных канатов.

Когда Мари уже собиралась уходить, в дверь постучали. Она вздрогнула, испуганно посмотрела на Гордея, а тот глянул на часы и успокаивающе улыбнулся.

– Наверное, это Лена, моя старшая сестра. Они с сыном часто заглядывают ко мне в гости после прогулки. 152e1bc

И словно в подтверждение его слов за дверью послышался детский смех. Гордей распахнул дверь, и внутрь с радостным визгом ворвался весь присыпанный снегом трехлетний карапуз.

– Серафим, ну куда ты так несешься?

Следом вошла раскрасневшаяся с мороза женщина. Одного взгляда на нее хватило, чтобы понять: они с Гордеем близкие родственники. Завидев Мари, женщина замерла, а потом смущенно улыбнулась.

– Не знала, что у тебя гости, Гордей!

– Лена, позволь представить тебе графиню Марию Ивановну Каминскую. Мари, это Елена, моя старшая сестра! А это Серафим! – Он подхватил визжащего от восторга карапуза, подбросил в воздух, поймал и прижал к себе. – Мой любимый племянник!

Дальше случился привычный обмен улыбками, приветствиями и любезностями. А потом Мари засобиралась домой. Гордей вышел ее проводить. Перед тем, как помочь ей сесть в седло, он на мгновение задержал ее в своих объятьях и легонько коснулся губами виска, а потом спросил:

– Так я могу надеяться, Маша?

Она ничего не ответила. Да и зачем, если по ее глазам и так все понятно. Гордей облегченно вздохнул, отступил от нетерпеливо гарцующего Султана, и тот, почуяв свободу, сорвался в галоп.