Глава 14

Ничего не было видно кроме тьмы, что давила на веки, словно тяжелая пелена. Грубая ткань повязки впилась в кожу, пропитанная потом и пылью, а мир вокруг превратился в хаос звуков и боли. Ее тело, перекинутое через спину коня, болталось, как мешок с зерном, при каждом шаге животного. Живот сдавливало от жесткого седла, а раненое плечо, уже ноющее от ударов и когтей диких кошек, пульсировало, будто кто-то вбивал в него раскаленные гвозди. Вонь конского пота смешивалась с запахом крови и земли, а топот копыт и хриплые голоса похитителей гудели в ушах, заглушая мысли. Мара пыталась восстановить в памяти, как все произошло, но события путались, словно обрывки ночного кошмара. Лесной Клан пал под натиском внезапного нападения. Еще мгновение назад Мара стояла у столба, ожидая, когда лезвие Тарока отсечет ее руку, а Ирга выкрикивала свои пророчества. Затем лес разорвали крики, свист стрел и лязг металла. Фигуры в темных плащах и шкурах ворвались на поляну, их клинки сверкали в отблесках костра, а лица, бледные, с ледяными голубыми глазами и светлыми волосами, мелькали в дыму. Кто-то выкрикнул «Хладнокровные!», и это слово, острое, как нож, врезалось в сознание Мары. Нападавшие не щадили никого: мужчины и женщины Лесного Клана падали, их кровь пропитывала мох, а хижины вспыхивали, как сухая трава. Тарок, Ксар и молчаливый воин с посохом пытались сопротивляться, но их сломали как неопытных воинов. Мара видела, как Тарок рухнул, пронзенный копьем, в его глазах, полных ярости, застыл последний вызов. А затем чьи-то руки сорвали ее с веревок, швырнули на коня, и мир погрузился во тьму. Чертовы Хладнокровные. Они были еще хуже, чем эти помешанные на мести чудаки из леса, с ними Мара рассчитывала договориться. Теперь она была здесь, в неизвестности, окруженная новыми врагами. Смех мужчин, грубый и злобный, раздавался над ней, пока конь трусил по неровной тропе. Мара стиснула зубы, гнев вытеснил страх, и она выкрикнула, голос был хриплый, но полный ярости: – Мои отцы сдерут с вас шкуры, если хоть волос с моей головы упадет! Великие Гуры сотрут вас в пыль, вы, подлые твари! Смех стал громче, раскатистый, как гром в горах Запределья. Один из похитителей, чей голос был низким и масляным, бросил: – О, принцесса Гуров боится за свои кудри? Не волнуйся, мы найдем им применение! Другой, с хриплым акцентом, добавил: – Гуры? Пусть попробуют найти нас в тенях Севера! Их время прошло, девчонка. Теперь новые правила и новые Боги. Мара дернулась, пытаясь сползти с коня, но веревки, стягивающие запястья за спиной, впились глубже, а чья-то рука с силой ударила ее по спине, заставив замолчать. Боль в плече вспыхнула с новой силой, и она зашипела, проглотив ругательства. Мысли кружились: Хладнокровные. Это слово означало одно – люди Тагира, правителя Северных земель. Но почему они здесь? Зачем напали на Лесной Клан? И почему забрали ее? Ответы не находились, лишь рождали больше вопросов, а тряска на коне превращала голову в раскаленный котел, готовый лопнуть. Спустя вечность, как ей показалось, кони замедлились, а затем остановились. Голоса похитителей стихли, сменившись шорохом листвы и скрипом седел. Мару грубо стащили с коня, она рухнула на землю, ударившись раненым плечом о твердый корень. – А-а-а… Можно было аккуратней! Боль пронзила тело, вырвав стон, но она стиснула зубы, огрызнулась, не давая слабости вырваться наружу. Повязка, пропитанная потом, сползла с глаз, и Мара, щурясь от света, наконец могла хоть что-то увидеть. Сначала она увидела сапоги – тяжелые, покрытые грязью и пятнами крови, с грубыми железными пряжками, блестящими в отблесках огня. Ее взгляд пополз вверх: кожаные штаны, пояс, увешанный ножами и амулетами из клыков, затем грудь, затянутая в черную куртку с вышивкой в виде оскаленной пасти зверя. Лицо, наконец, открылось ей, и сердце Мары замерло, будто скованное льдом. Кебер. Старший сын Тагира Хладнокровного, тот самый, чей ледяной взгляд на ужине в крепости заставил ее кожу покрыться мурашками. Его светлые волосы, стянутые в хвост, слегка растрепались, а шрам на подбородке, багровый и уродливый, казался живым в дрожащем свете. Глаза, голубые, как зимнее небо, смотрели на нее с презрением и злобной насмешкой. – Ну здравствуй, сучка Гуров, – Кебер склонился, его голос сочился ядом, как рана, полная гноя. – Думала, твой язычок спасет тебя от меня? Оскорбила меня при всех, а теперь скулишь, как побитая псина. Мара задохнулась от ярости, ее щеки вспыхнули. Она попыталась встать, но веревки держали крепко, а плечо горело, мешая двигаться. Толпа вокруг – десяток воинов, все с такими же светлыми волосами и холодными глазами, – разразилась хохотом, их голоса звучали как лай стаи гиен. Один из них, с длинной косой и шрамом через глаз, ткнул в нее пальцем, ухмыляясь: – Смотри, Кебер, она еще огрызается! Может, приручить ее, как твоего Хараша, перед тем как ты ему башку снес? Другой, с кривыми зубами, добавил: – Да, такую дикарку надо в цепи и в клетку! Будет знать, как тявкать на Хладнокровных! Мара стиснула зубы, ее взгляд метался по лицам, выискивая слабину, но видела лишь жестокость и жажду унижения. Кебер шагнул ближе, его сапог придавил подол ее порванной рубахи, а рука потянулась к лицу. Она дернулась, но он схватил ее за подбородок, сжав так, что кожа побелела, а дышать стало нечем. – О, мы повеселимся на славу, – сказал он, его губы искривились в мерзкой ухмылке. – Ты думала, что, сбежав от своих папаш и братьев, станешь свободной? Нет, девочка, ты теперь моя. И я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом слове, что вылетело из твоего грязного рта в крепости. Он будет предназначен для другого, я научу тебя. Мара плюнула ему в лицо, слюна смешалась с кровью из разбитой губы, попала на шрам Кебера. Толпа взревела от смеха, но Кебер даже не моргнул. Он медленно вытер лицо рукавом, глаза сузились, а улыбка стала еще гаже. – Строптивая, – протянул, словно смакуя слово. – Люблю таких. Ломать их – одно удовольствие. Твои отцы не узнают, где ты. Они будут рыскать по лесам, искать свою непокорную и непослушную дочь, а ты в это время будешь визжать подо мной, умоляя о пощаде.