Глава 17

Надо было действовать. Мара не дала себе времени на раздумья. Как только веревки на запястьях упали, изрезанные ножом Скифа, ее рука молниеносно скользнула к сапогу. Пальцы нащупали холодный металл заколки. Сердце билось так яростно, что казалось, оно вот-вот разорвет грудь. Скиф, уверенный в своей власти, наклонился ближе, его лицо с красивыми, но жестокими чертами исказилось в предвкушении. Пальцы уже тянулись к ее подбородку, но Мара, собрав всю силу, что еще оставалась в ее измученном теле, вырвала заколку из сапога. Острый край сверкнул в свете факелов, и с яростным криком она замахнулась, царапая щеку Скифа. Кровавые борозды, глубокие и рваные, вспыхнули на его бледной коже, словно алые руны, вырезанные ее гневом. – Ах ты сука! – взревел Скиф, пошатнувшись, его рука метнулась к лицу, пальцы окрасились кровью. Голубые глаза, только что полные садистского удовольствия, теперь полыхали яростью и шоком. Мара не стала ждать. Она отползла назад, ее спина скользила по колючей соломе, покрывавшей пол шатра. Раненое плечо пульсировало болью, каждый рывок отдавался жгучей вспышкой в костях. Но страх, липкий и холодный, отступал перед гневом, что кипел в груди, как лава, готовая выжечь все вокруг. Она не сдастся. Не этим выродкам. Не Кеберу с его ледяным взглядом, не Скифу с его мерзкой ухмылкой, и уж точно не их отцу, Тагиру, чья седая грива и властная осанка внушали лишь отвращение. – Ну, Скиф, что же ты? – хмыкнул Кебер, голос сочился ядом и насмешкой. Он стоял, скрестив руки, глаза блестели, как у хищника, наблюдающего за агонией добычи. – Покажи этой дикой суке, как Хладнокровные обращаются с теми, кто смеет поднять на них руку! Тагир, сидевший в резном кресле, обитом шкурами, лишь кивнул, его лицо оставалось неподвижным, как каменная маска. Но во взгляде Мара уловила искру удовольствия, будто он наслаждался этим спектаклем, где его сыновья должны были сломить ее дух. – Она думает, что может кусаться, – прогремел Тагир, голос был как раскат грома. – Скиф, докажи, что ты достоин носить имя Хладнокровного. Усмири ее, или я сам займусь этой девчонкой. Мара стиснула зубы, пальцы сжали заколку так сильно, что металл впился в кожу. Она отползла, но шатер был тесным, а солома цеплялась за рваную одежду, замедляя движения. Скиф, вытирая кровь с лица, шагнул к ней, глаза пылали огнем, в котором смешались ярость и унижение. – Ты пожалеешь, – прорычал, бросаясь вперед. Мара попыталась увернуться, но Скиф оказался быстрее. Его тело навалилось на нее, придавив к полу, тяжелое, как каменная глыба. Девушка вскрикнула, когда его кулак врезался в ее скулу, боль взорвалась в голове словно молния, а перед глазами заплясали искры. Плечо, уже израненное, отозвалось новой волной агонии, Мара застонала, ее голос сорвался в хриплый вопль. – Будешь визжать, как твоя мать! – прошипел Скиф, его пальцы впились в ее штаны, пытаясь сорвать их. Дыхание, горячее и кислое, обжигало лицо, а в глазах горела похоть, смешанная с ненавистью. – Я научу тебя покорности, сучка Гуров! Мара билась под ним, ноги упирались в солому, руки молотили по его груди, но силы таяли. Паника, острая и удушающая, сдавила горло. Она кричала, ругалась, голос дрожал от ярости и отчаяния: – Убери свои грязные лапы, тварь! Ты не мужчина, ты – животное! Мои отцы вырвут твое сердце! Но Скиф лишь рассмеялся, смех был как лязг металла, холодный и безжалостный. Его руки рванули ткань штанов, и Мара почувствовала, как страх, холодный и липкий, пробирается в самое сердце. Она не сдастся, не позволит ему ничего с собой сделать, но тело предавало, слабело, а боль в скуле и плече лишь отвлекала. И тогда что-то щелкнуло в сознании, как будто нить, державшая ее на грани паники, лопнула. Заколка, все еще зажатая в руке, стала горячей, словно впитала жар пустыни из ее видений. Мара не думала, не рассуждала – инстинкт, дикий и первобытный, взял верх. С яростным воплем она вскинула руку, острый край заколки сверкнул, и с силой, которую сама не понимала, она вонзила его в шею Скифа. Время замерло. Скиф застыл, его глаза, голубые и холодные, расширились от шока. Его руки, только что рвавшие ее штаны, замерли, пальцы дрогнули, словно он не мог поверить в происходящее. Мара смотрела в его зрачки, и в этот миг она видела, как жизнь угасает в них, как свет в его глазах меркнет, словно свеча, задутая ветром. Кровь, горячая и липкая, хлынула из раны, заливая ее руку, пропитывая рваную рубаху, стекая на солому. Она выдернула заколку, и струя крови ударила сильнее, брызнув на ее лицо, теплая и солоноватая. – Нет… – прохрипел Скиф слабым, почти детским голосом. Он схватился за шею, пытаясь зажать рану, но кровь текла между пальцев алым потоком, пропитывая одежду. Тело качнулось, он рухнул на колени, затем повалился на бок, а глаза, уже пустые, уставились в потолок шатра. Мара замерла, ее дыхание было частым и рваным. Сжала заколку еще сильнее, как свое единственное оружие. Кровь Скифа была повсюду – на ее руках, на одежде, на лице. Она чувствовала ее тепло, запах, металлический и тошнотворный, и это было слишком реально, слишком осязаемо. – Скиф! – взревел Кебер, голос разорвал тишину, как удар грома. Он бросился к брату, упал на колени, его руки тряслись, пытаясь зажать рану, но кровь продолжала литься. – Нет, нет, нет, ты не можешь… Тагир, неподвижный до этого момента, медленно поднялся с кресла. Его лицо, словно высеченное из камня, не выражало ничего, но глаза, холодные, как ледяные пики Севера, впились в Мару. Она видела в них не гнев, не скорбь, а что-то более страшное – пустоту, в которой не было места жалости. – Ты… – начал он, – ты заплатишь за это, дочь Гуров. Твоя кровь станет рекой, что смоет твое имя из этого мира. Мара не ответила. Она не могла. Ее разум был парализован, застыл в этом мгновении, когда жизнь Скифа угасла у нее на глазах. Она убила человека. Впервые. Руки, покрытые кровью, дрожали, а в груди разрасталась пустота, холодная и тяжелая. Она не хотела этого. Или хотела? Гнев, страх, отчаяние – все смешалось, и она не могла понять, что чувствует. Только одно было ясно: она пересекла черту, и обратного пути не было. Кебер, все еще сидящий у тела брата, поднял голову. Его шрам на подбородке налился кровью, а глаза, горящие ненавистью, впились в Мару, как клинки. – Я разорву тебя, – прошипел он дрожащим от ярости голосом. – Я вырежу твое сердце, пока оно бьется, и скормлю его псам! Мара сглотнула, горло пересохло, а тело, казалось, стало чужим. Она попыталась отползти, но ноги не слушались, а плечо горело, как раскаленное железо. Кебер вскочил, его сапоги гулко ударили по полу, и в один прыжок оказался рядом. Он схватил Мару за волосы, рванул так, что девушка вскрикнула, а голова запрокинулась назад. Его кинжал сверкнул у ее горла, холодный металл коснулся кожи. – Ты думала, что можешь убить Хладнокровного и уйти? – лицо было так близко, что Мара почувствовала дыхание, пропитанное вином и яростью. – Ты будешь страдать, сучка. Я заставлю тебя молить о смерти всех богов, которых ты знаешь. Мара хотела ответить, хотела плюнуть ему в лицо, как сделала это раньше, но слова застряли в горле. Ее взгляд упал на тело Скифа, на его пустые глаза, на кровь, что все еще текла из раны, пропитывая солому. Это сделала она. Она, Мара, дочь Великих Гуров, отняла жизнь. И эта мысль, тяжелая и невыносимая, придавила ее, как каменная плита. Тагир шагнул ближе, его тень накрыла Мару. Он не смотрел на тело сына, взгляд был прикован к ней, и в этом взгляде не было ничего человеческого. – Посадить ее в клетку! И приведите тех двух шлюх! Воины ворвались в шатер, их шаги гремели, как барабаны. Мара пыталась сопротивляться, но тело, измученное болью и шоком, не слушалось. Ее схватили за руки, потащили к выходу, а потом через весь лагерь, мимо большого костра и полупьяных воинов. – Вы не сломаете меня! Мои отцы найдут вас, и вы будете гореть! Гореть заживо! Но ее слова тонули в смехе воинов, в их грубых выкриках, в треске факелов. Она убила человека. Впервые. И эта мысль, как яд, отравляла разум. Она была воительницей, дочерью Гуров, но никогда не представляла, что убийство будет таким… осязаемым. Таким тяжелым и в то же время приносящим облегчение и власть. Скиф был монстром, но его кровь на ее руках была реальной, горячей, живой. И теперь она знала, что этот момент изменит ее навсегда. Девушку кинули в клетку, сколоченную из толстых прутьев, которая была в половину ее роста, Мара свернулась калачиком, закрыла глаза, пытаясь отгородиться от всего – от боли, от страха, от лиц воинов, от мертвого взгляда Скифа. В ее памяти всплыл Бес, его янтарные глаза, его верность. Она не могла его бросить, но бросила. Не могла позволить этим выродкам победить, но они побеждают. Заколка была в руке, ее не отняли, и она все еще чувствовала ее тепло, как эхо магии, что унесла ее в пустыню. Она найдет способ выбраться. Она должна.