Глава 19

Мара сидела в деревянной бочке, поджав колени к груди, все тело и нервы были напряжены, как струна, готовая лопнуть. Горячая вода, почти обжигающая, обволакивала кожу, пар поднимался, смешиваясь с тяжелым, сладковатым ароматом, от которого кружилась голова. Девушка стиснула зубы, глаза метались по шатру, следя за двумя фигурами в темных одеждах. Их лица, скрытые тканями, оставляли лишь узкие прорези для глаз – черных, непроницаемых, словно бездонные колодцы. Один из мужчин, тот, что был выше и которого Мара ударила в пах, но безрезультатно, сыпал в воду щепотки какого-то порошка из маленькой кожаной сумки. Порошок шипел, растворяясь, и вода на миг вспыхивала золотистыми искрами. Другой лил в бочку что-то из изящной стеклянной склянки – жидкость переливалась, как расплавленный янтарь, и от нее исходил запах сладкий и удушающий, как цветы, гниющие под палящим солнцем. Мара сжала кулаки, ногти впились в ладони, чтобы не дать себе расслабиться. Ей дали воды – простой, без привкуса плесени, как у Хладнокровных, и кусок лепешки, жесткой, но сытной. Она проглотила ее в три укуса, сидя в бочке, пока горячая вода плескалась вокруг. Лепешка осела в желудке тяжелым комом, но голод, терзавший ее с Сумеречной чаще, отступил. Теперь тепло воды и аромат разморили, веки тяжелели, тело просило сна, но Мара заставляла себя держаться. Она не могла позволить себе слабость. Не здесь, не среди этих чужаков, чьи намерения были загадкой, а их молчаливость пугала сильнее угроз Кебера. Когда слуги бесцеремонно срывали с нее одежду, Мара, стиснув зубы от унижения, успела спрятать заколку в густых рыжих волосах, запутав ее в прядях. Теперь она чувствовала ее холодный металл у затылка, и она была ее ключом в свой мир. Она не даст этим людям отнять заколку, иначе она навсегда останется здесь и никогда больше не увидит маму, отцов, братьев. Шатер был душным, воздух пропитан разнообразными запахами: кожи и чего-то еще – терпкого, почти животного. Ковры под ногами слуг, узорчатые, с рисунками змей и птиц, заглушали шаги, но Мара слышала каждый их вдох, каждый шорох ткани. Высокий мужчина повернулся к ней, его глаза мелькнули в прорези ткани, и он что-то сказал – гортанно, резко, на языке, которого она не понимала. Его напарник кивнул, доставая еще одну склянку, на этот раз с темной, почти черной жидкостью. Мара напряглась, ее пальцы вцепились в край бочки, вода плеснула, обжигая кожу. – Что вы делаете? – прошипела она, голос дрожал от гнева и страха. – Что вы сыпете в воду? Отвечайте! Но мужчины молчали, их движения были точными, почти ритуальными. Тот, что ниже, лил темную жидкость в воду, и она растворялась, окрашивая поверхность маслянистыми разводами. Запах стал еще гуще – сладкий, с нотками смолы и чего-то пряного, отчего в голове мутилось, а мысли становились вязкими. Мара зажмурилась, пытаясь отгородиться от аромата, но он проникал в легкие, обволакивал, словно невидимые путы. Ей хотелось кричать, биться, вырваться из этой бочки, но тело, разморенное теплом, предавало. Веки опускались, и она с силой укусила себя за губу, чтобы прогнать сонливость. Кровь, соленая и горячая, смешалась с водой, но боль помогла очнуться. В памяти всплыли слова Хильды, обрывочные, как старые сказания, что старуха бормотала у своего чана. «Песок… горячий, колкий, повсюду… Чужая земля, чужие люди… Клетка… двое мужчин…» Мара тогда посмеялась, назвав это бредом, но теперь эти слова, как раскаленные угли, жгли разум. Пустыня, в которую она попала, была реальной. Эти люди, их скрытые лица, их странные звери с горбами – все это было частью пророчества. И слова Ирги из Лесного Клана, что назвала заколку якорем, эхом звучали в голове: «Она приведет тебя туда, где ты нужна. Но бойся, девочка. Тот мир не прощает слабости». Мара сглотнула, горло пересохло, несмотря на воду, что она пила. Она чуть не захлебнулась, когда веки снова отяжелели, и тело начало клониться вперед, погружаясь в воду. – Нет! – выкрикнула, рванувшись, вода плеснула через край, заливая ковры. Но вот руки мужчин схватили Мару за плечи, выдернув из бочки. Она закричала, пытаясь прикрыть наготу, но мужчины не обращали внимания на ее протесты. Мара билась, выкрикивая ругательства, но силы таяли, а раненое плечо отзывалось болью на каждое движение. – Уберите руки, твари! – рявкнула, пытаясь вывернуться, но хватка была железной. – Я вам не кукла! Один из слуг, тот, что выше, бросил короткую фразу, другой схватил грубую тряпку, пропитанную чем-то липким и пахучим. Они начали тереть ее тело, задирая ноги, не обращая внимания на ее крики. Мара пиналась, но их пальцы, словно клещи, держали крепко. Тряпка скользила по коже, оставляя ощущение жжения, а запах – резкий, почти едкий – бил в нос, заглушая благовония. Затем мужчина с посохом достал горшок с густым кремом, пахнущим чем-то животным, как прогорклая смола. Он начал наносить его на ее кожу, и Мара почувствовала, как волосы – на ногах, под мышками, даже в самом сокровенном месте – исчезают, словно растворяясь под его ловкими движениями. Она покраснела, щеки запылали от унижения, но не успела ничего сказать – все происходило слишком быстро. – Что вы делаете? Зачем это? Слуги не отвечали. Их движения были механическими, как у марионеток, выполняющих ритуал. Мара стиснула зубы, вспоминая про заколку. Она все еще была в волосах, но, когда мужчина с татуировкой потянулся к ее голове, Мара дернулась, и заколка выскользнула, падая в бочку. Вода плеснула, Мара, не думая, нырнула за ней, пальцы нащупали металл на дне. Она сжала заколку, прижимая к груди, словно это был ее последний щит. – Не трогайте! – рявкнула, но мужчина уже лил на ее волосы что-то из новой склянки – густое, с запахом меда и цветов, сладкое до тошноты. Он втирал жидкость в пряди, его пальцы скользили по коже головы, а Мара, стиснув зубы, боролась с желанием ударить его. Другой держал ее за плечи, не давая вырваться. Запах смеси был удушающим, он проникал в легкие, кружил голову, и Мара снова почувствовала, как веки тяжелеют, а мысли становятся медленными, как песок, текущий в часах. – Что вы со мной делаете? – прошептала слабым голосом, умоляющим, но тут же прикусила губу, прогоняя слабость. – Отвечайте, или я вырву ваши языки! Мужчина хмыкнул – первый звук, похожий на эмоцию, – но ничего не сказал. Его глаза, черные и блестящие, мелькнули в прорези ткани, и Мара уловила в них что-то странное – не злобу, как у Кебера, не похоть, как у Скифа, а… любопытство? Или это ей показалось? Он отпустил ее плечи, отступив, а другой закончил втирать сладкую смесь в волосы. Пряди, теперь блестящие и гладкие, пахли, как райский сад, но Маре это казалось насмешкой. Ее, воительницу, дочь Великих Гуров, превращали в какую-то куклу, умащивали, как жертву перед ритуалом. От этой мысли гнев вспыхнул с новой силой, но тело, измученное болью и усталостью, отказывалось бороться. Слуги отступили, переглянувшись. Тот, что с посохом, указал на груду тканей в углу шатра – ярких, шелковистых, с вышивкой, похожей на змеиные узоры. Мара напряглась, ожидая, что они начнут наряжать ее, но вместо этого мужчины вышли, оставив ее одну. Полог шатра опустился, отрезая шум пустыни – крики воинов, звон бубенцов, ржание лошадей. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факела, была почти пугающей. Мара в бочке, мокрая, обнаженная, сжимая заколку так, что ладонь ныла. Ее взгляд скользнул по шатру: ковры, бочка, склянки, оставленные на низком деревянном столе. Девушка была одна, но чувствовала, что за ней следят – не глазами, а чем-то большим, как будто сам воздух был пропитан чужой волей. Она медленно поднялась, ноги дрожали, раненое плечо пульсировало, но она заставила себя вылезти из воды и шагнуть к тканям. Они были легкими, почти невесомыми, но Мара не спешила их трогать. Это было слишком странно – бочка, ароматы, ритуал с кремами и маслами. Она никогда не слышала о таких обычаях, о таких землях. Лишь обрывки сказаний Хильды, которые она считала бредом, теперь всплывали в памяти, как куски разбитого зеркала. «Земля песка и солнца… Люди, чьи лица скрыты, а сердца – как камень… Они берут тех, кто отмечен магией, и приносят их в жертву своим богам…» Мара вздрогнула, слова старухи эхом звучали в голове. Неужели это правда? Неужели она попала в мир из тех легенд? Но тогда почему заколка привела ее сюда? Ирга назвала ее якорем, но якорем для чего? Для свободы или для новой клетки? Она сжала заколку сильнее, чувствуя, как металл нагревается в руке. Пустыня, в которую она попала, была реальной, но что, если это не спасение, а новый кошмар? Девушки в повозке, их заплаканные лица, их страх – они были такими же пленницами, как Лира и Тэсса у Хладнокровных. Мара стиснула зубы, гнев вытеснил усталость. Она не станет жертвой. Не позволит этим людям – воинам, слугам, богам, кем бы они ни были – сломать ее. Полог шатра распахнулся, и те же слуги вошли снова. Их движения были быстрыми, уверенными. Не говоря ни слова, они схватили Мару за плечи, выдернув из бочки. Девушка закричала, пытаясь прикрыть наготу, но они не обращали внимания. Один из них схватил красную шелковистую ткань из груды в углу и ловко завернул Мару в нее, обернув вокруг тела как платье. Ткань, легкая и холодная, прилипла к влажной коже, образуя складки, что струились, как кровь. Мара потянулась к своим сапогам, лежавшим у стены, но слуга с посохом перехватил ее руку, оттолкнув обувь в сторону. Она стиснула зубы, гнев вспыхнул, но времени не было – пальцы быстро спрятали заколку в складки красного платья, укрыв ее от чужих глаз. Никто не заметил. Никто не знал. Слуги толкнули ее к выходу, их хватка была железной. Мара споткнулась, босые ноги ступили на песок – холодный, почти ледяной, несмотря на дневную жару. Темнота пустыни обняла ее, и Мара поразилась резкой смене: днем солнце палило, а теперь холод пробирал до костей. Песок под ногами был прохладным, скользил между пальцев, и каждый шаг отдавался дрожью в теле. Ее вели к большому шатру, что возвышался в центре лагеря, окруженный десятками огней – факелы и костры пылали, отбрасывая пляшущие тени на песок. Шум пустыни – крики воинов, звон бубенцов, ржание лошадей – бил в уши, но Мара держала подбородок высоко, сжимая заколку в складках платья. Ее сердце колотилось, но она не покажет страха.