Глава 20

Шатер был огромным, словно маленький дворец, утопающий в роскоши, которой Мара никогда не видела. Пол устилали многослойные ковры, мягкие, как мох Сумеречной чащи, но узоры на них были чужими – змеи, переплетенные с цветами, и птицы с расправленными крыльями. Воздух пропитан сладким, почти удушающим ароматом, исходящим от странных металлических курильниц, расставленных по углам. Из них поднимались тонкие струйки дыма, завиваясь в причудливые спирали, смешиваясь с запахом спелых фруктов и чего-то терпкого, животного. На низких деревянных столах, инкрустированных перламутром, блестела металлическая посуда – кубки, блюда, кувшины, отполированные до зеркального сияния. На них лежали незнакомые ягоды, яркие, как драгоценные камни, и сладости, источающие аромат меда и специй. В центре шатра на груде ярких подушек, усыпанных золотой вышивкой, восседал мужчина. Его волосы, черные, как смола, спадали на плечи, блестя в свете факелов. Смуглая кожа, словно отлитая из бронзы, контрастировала с легким светлым халатом, накинутым на плечи. Ткань, тонкая и струящаяся, была расшита золотыми узорами, похожими на языки пламени, и едва прикрывала его тело, открывая широкую грудь, покрытую густой темной растительностью. Вокруг него расположились женщины – их было четверо, полуобнаженные, в легких тканях, что едва скрывали их формы. Они сидели на коврах, лениво потягивая что-то из пузатых чашек, их глаза, подведенные черной краской, мельком скользили по Маре, но тут же возвращались к ягодам и сладостям, которые они брали с блюд тонкими пальцами. Мара стояла босая, в красной ткани, обернутой вокруг тела словно платье. Складки, мягкие и прохладные, липли к влажной коже, а заколка, спрятанная в них, холодила бедро, напоминая о ее единственной надежде. Она смотрела на мужчину, на его окружение, на дым, вьющийся в воздухе, и пыталась понять, что ее ждет. Ее не убили сразу, не связали, как у Хладнокровных, а вымыли, натерли маслами, завернули в эту ткань и привели сюда, в это место, где роскошь соседствовала с чем-то пугающим, как шепот в темноте. Может, смерть не так близка? Но от этой мысли легче не становилось. Мужчина поднял взгляд, его глаза – черные, бездонные, как ночное небо без звезд – впились в Мару. Он произнес что-то, голос был низким, глубоким, как гул далекого грома, но слова были чужими, гортанными, с шипящими звуками, которых она не понимала. Мара напряглась, ее пальцы сжали складки ткани, сердце заколотилось быстрее. Она хотела ответить, назвать себя, но язык, как камень, был неподвижен. Мужчина нахмурился, его бровь приподнялась, и он кивнул в сторону, где легкая ткань, расшитая серебром, перегораживала шатер. Из-за нее вышла женщина. Ее появление было как порыв ветра, несущий запах цветов и смолы. Она была высокой, возраста матери Мары, с длинными темными волосами, распущенными, как водопад, струящийся до пояса. Платье, черное, с красной вышивкой, обнимало фигуру, подчеркивая изгибы, а ткань переливалась в свете факелов, будто сотканная из ночи. Миндалевидные глаза, черные, как у мужчины, смотрели на Мару с такой силой, что девушка замерла, прикованная к месту. Она хотела отступить, но ноги не слушались, а взгляд женщины, как невидимая нить, удерживал ее. Женщина шагнула ближе, ее движения были плавными, почти хищными. Она произнесла несколько слов, гортанных, мелодичных, и вдруг закатила глаза, так что видны стали только белки, пугающие, как у Хильды в трансе. Из ее горла вырвался низкий, вибрирующий звук, наполнивший шатер, и Мара почувствовала, как он проникает в нее, в ее кости, в кровь, заставляя кожу покрываться мурашками. Женщина подняла руку, длинные пальцы, украшенные кольцами, коснулись лба Мары – два пальца, холодные, как металл. И этот миг мир исчез. Темнота. Пустота. Жар пустыни, песок под пальцами, крики Беса, далекие и полные боли. Мара ахнула, ее сознание качнулось, как лодка в бурю, но тут же все вернулось – шатер, ковры, дым, запахи. Женщина обошла ее, словно зверь, изучающий добычу, кивнула мужчине, будто завершив ритуал, и исчезла за тканью, оставив за собой шлейф ароматов. Мара моргнула, голова была тяжелой, но мысли – ясными, словно кто-то смыл с них пелену. Мужчина снова заговорил, и на этот раз его слова, четкие и понятные, резанули, как клинок: – Кто ты такая? И почему появилась на моих землях? Мара сглотнула, горло пересохло, но голос, хоть и дрожал, был твердым: – Я Мара, дочь Великих Гуров, наследница Запретных земель. Я не знаю, как оказалась здесь. Меня схватили Хладнокровные, держали в плену. Я потеряла сознание, а когда очнулась – была в пустыне. Ваши люди нашли меня. Мужчина молчал, его глаза изучали ее, читая каждую мысль, каждую ложь. Женщины вокруг него продолжали молчать, их пальцы лениво брали ягоды с блюд, глаза мельком скользили по Маре, но они тут же их отводили, словно она была неинтересной тенью. Мара выпрямилась, стараясь не показать страха, хотя сердце билось, как у загнанного зверя. Она не упомянула заколку, не упомянула магию – это было ее оружие, ее секрет. Мужчина медленно поднялся, его халат распахнулся, открывая тело – смуглое, мускулистое, с густой темной растительностью, спускающейся от груди к паху. Мара невольно задержала взгляд, и щеки ее вспыхнули. Она видела голых мужчин – братьев, мельком, когда они купались в озере, их тела, сильные, но знакомые, почти родные. Но этот мужчина был другим. Его нагота была не случайной, а властной, будто он не стыдился, а гордился ею. Его детородный орган, открыто выставленный напоказ, был больше, чем у братьев, и Мара, чувствуя жар на щеках, отвернулась, ее глаза метнулись к коврам, к курильницам, к чему угодно, лишь бы не смотреть на него. Он шагнул к ней, Мара ощутила, насколько он огромен, она доходила ему лишь до плеча, его тень накрыла девушку, как туча. Его присутствие было подавляющим, величественным, как у хищника, знающего свою силу. Мужчина поднял ее подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть в его черные и бездонные глаза, в которых не было ни тепла, ни жалости, только холодное любопытство. – Ты лжешь. Ты что-то недоговариваешь, дочь Гуров. Я, Асад, принц Аш-Шари, вижу это в твоих глазах. Говори правду, или я заставлю тебя страдать. Поверь, я умею причинять боль. Мара сглотнула, горло сжалось, но она вскинула подбородок, не отводя взгляда. Его пальцы, горячие и твердые, все еще держали лицо, и она чувствовала дыхание – теплое, с легким запахом вина и специй. – Я сказала правду, – голос дрожал, но она заставила себя говорить твердо. – Меня схватили Хладнокровные. Они хотели… – она замялась, вспоминая ледяные глаза Кебера, его угрозы, кровь Скифа на ее руках. – Они хотели сделать меня своей. Я сбежала. Очнулась здесь. Это все. Асад прищурился, его глаза, словно клинки, вонзались в душу. Он отпустил подбородок, но не отступил, его тело, огромное и властное, оставалось слишком близко. Мара чувствовала жар, исходящий от него, и это пугало сильнее, чем угрозы Кебера. Там была злоба, здесь – нечто иное. Власть, смешанная с чем-то, что она не могла понять. – Ты не похожа на простую беглянку. Мара стиснула зубы, пальцы в складках ткани сжали заколку. Она не расскажет о магии, не выдаст себя, неизвестно, что может произойти и куда заведет ее судьба. Но его взгляд,  голос, близость – все это давило, заставляя ее чувствовать себя маленькой, уязвимой, несмотря на всю ее ярость. – Я не лгу, – повторила, голос стал тише, но тверже. – Я не знаю, как оказалась здесь. Если вы хотите убить меня, делайте это. Но я – дочь Великих Гуров, и мои отцы найдут вас даже в этой пустыне. Их мечи найдут ваши сердца. Асад остановился, губы дрогнули в едва заметной улыбке – не доброй, но и не злой, скорее полной интереса. – Смелая, – произнес, голос стал мягче, но в нем чувствовалась угроза. – Но смелость не спасет, если ты не откроешь правду. Мои земли, Аш-Шари, не терпят чужаков. А ты – чужая. Отмеченная, – он кивнул на ее плечо, где под тканью скрывалась татуировка, древнее заклинание. – Это не просто рисунок. Это магия. Откуда она у тебя? Мара замерла, сердце пропустило удар. Он знал. Или подозревал. Она сжала заколку сильнее через ткань, чувствуя, как металл нагревается в руке. – Это наследие моего рода. Оно защищает меня. И я не боюсь вас, Асад, принц Аш-Шари. Если вы хотите боли, попробуйте. Но я кусаюсь. Он рассмеялся – смех прозвучал коротко, резко, как лай дикого пса. Женщины на подушках подняли головы, их глаза, подведенные краской, мельком скользнули по Маре, но тут же вернулись к ягодам, словно она была лишь тенью в их мире. Асад шагнул ближе, его халат колыхнулся, открывая еще больше тела, и Мара снова отвернулась, щеки пылали. Его нагота, его уверенность в своей силе – все это было вызовом, который она не знала, как принять. – Ты забавная, Мар-а-а-а, – сказал, нарочно растягивая ее имя. – Но в моих землях правда – это жизнь. Ложь – это боль. Я даю тебе время до рассвета. Подумай. Расскажи, как ты попала сюда. Или я найду способ вырвать правду из твоего сердца. Он махнул рукой, появились слуги из теней шатра. Они схватили Мару за локти. – Я не лгу! – выкрикнула она, голос сорвался. – Отпустите меня! Я не ваша рабыня! – Уведите ее, – сказал он, возвращаясь к подушкам. – И следите, чтобы она не сбежала. Она… особенная. Слуги потащили Мару к выходу, ее босые ноги скользили по коврам. Она обернулась, бросив последний взгляд на Асада. Он уже отвернулся, его пальцы лениво взяли ягоду с блюда, но Мара чувствовала его взгляд, даже не видя. Он знал больше, чем говорил. И это пугало сильнее, чем угрозы. Полог шатра опустился, отрезая ее от света факелов и сладкого дыма. Холод пустыни обнял, песок под ногами был ледяным, а звезды над головой – чужими, незнакомыми.