Глава 15.

Сижу на холодной крышке унитаза, обхватив себя руками. Лоб упирается в колени. Из груди вырываются жалкие, рваные всхлипы.

Слёзы уже не текут ручьём — они застряли где-то в горле, распирая изнутри, как ком, который ни проглотить, ни выкашлять.

И конечно же, стук в дверь.

Раз-два-три — мерный, спокойный.

Раз-два — будто издёвка.

— Ярина. Хватит. Выходи.

Этот чёртов Алексей. С его тоном, будто он учитель, а я — двоечница, которую застукали за шпаргалкой. С его установочками, что я не должна «всех позорить», что мне нужно «вести себя достойно».

Задолбали. Как же они меня все задолбали!

Я зажимаю уши ладонями, будто это может заглушить и его голос, и мысли, и всё то дерьмо, что льётся в мою голову.

— Две минуты, — слышу сквозь дерево двери. — Потом я её выбью.

О, прекрасно. Ещё одна угроза в копилку. Словно у меня их мало.

Я всхлипываю громче. Пусть слышит. Пусть охренеет оттого, что я — не кукла, которую можно поставить на пьедестал и заставить улыбаться, когда им вздумается.

Но внутри всё равно сжимается. Я понимаю, что выйду. Чуть позже, немного позже… Но выйду. Потому что у них всё схвачено. Потому что даже в сортире я не хозяйка самой себе.

Я поднимаю голову, смотрю на своё отражение в кривом зеркальце на двери. Красные глаза, тушь потекла, нос блестит. У-ля-ля, настоящая мисс «Счастливая невеста года».

И знаете что? Я ненавижу не только их.

Я ненавижу себя — за то, что продолжаю играть в их игру.

Если честно, то ничего прям ужасного не произошло.

Ну, по крайней мере, по меркам последних недель.

Мы просто заехали в кофейню. Взять кофе. Я даже внутренне обрадовалась: наконец-то не больница, не салон, не «репетиция будущей счастливой жизни», а обычная остановка, где пахнет выпечкой и кофеином.

Алексей, конечно, ворчал. Его фирменное «на хер тебе это нужно» с каменным лицом. Но всё же махнул водителю: заезжаем.

Я уже почти расслабилась. Почти.

И вот он — мерзкий мужичок. Типичный. С красным лицом, потной шеей и бегающими глазами. Пялился так, будто я не женщина, а товар на витрине. И ладно бы просто смотрел, мне плевать. Но он открыл рот.

— Слышь, красавица, — протянул он, с таким довольным оскалом, что меня чуть не передёрнуло, — а за сколько покажешь сиськи? Ну ты ж уже для журналистов засветила свои вишенки.

Смех. Кто-то за столиком рядом хрюкнул.

И в любой другой день я бы его послала. Жёстко. Так, чтобы запомнил. Даже сверху стаканчик кофе ему на башку вылила бы — и со вкусом.

Но сегодня… Сегодня это стало добивочкой. После мерзкой журналистки с её подколами, после Алексея с его установочками и Кафарова с его адом.

Я застыла. На секунду. На вдох. Внутри будто что-то оборвалось.

И я просто не выдержала.

Сижу в этом чёртовом туалете. Реву. Взахлёб, некрасиво, по-идиотски. Губы трясутся, глаза опухли, нос красный — классика жанра.

И даже саму себя обманываю, что плачу из-за этого мерзкого мужика в кофейне, а не из-за Кафарова. Конечно, блин. Как будто у меня внутри не выжженная пустыня после него, а просто обида на случайного урода.

Стук в дверь. Ровный, ритмичный.

— Иди к чёрту, Алексей! — срываюсь, выкрикиваю, всхлипываю.

Но в следующую секунду застываю. Пальцы мёртвой хваткой сжимаю край умывальника, ногти впиваются в холодный фарфор.

Голос.

Не его. Не Алексея.

— Галчонок, — тянет низко, хрипло, со сквозящей угрозой, от которой по спине мурашки ледяные. — Я бы советовал открыть. Ибо к чёрту я не хочу. А вот куда могу отправить тебя — тебе точно не понравится.

Внутри всё сжимается. Секунду назад я готова была хлопнуть дверью перед любым. Но перед этим голосом — колени предательски дрожат.

Смотрю на своё отражение в зеркале.

Глаза — огромные, перепуганные, красные, будто я не плакала, а полоскала их в солёной воде. Волосы взъерошены, щёки горят, нос блестит.

Казалось бы, романтическая ситуация, да? Жених приехал успокаивать невесту. Прижмёт к груди, прошепчет «я рядом» и всё прочее из мелодрам.

Но нет. Этот жених явно приехал вставить сверху ещё и пиздюлин, чтобы жизнь точно мёдом не казалась.

— Иди за Алексеем, он покажет дорогу, — выкрикиваю в сторону двери, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но предательский хрип выдаёт меня с головой.

За дверью пауза. Тишина такая плотная, что я слышу, как у меня самой кровь в висках стучит.

А потом его голос. Хриплый. Спокойный. И от этого ещё страшнее:

— Галчонок, я вынесу эту дверь с одного удара. Уверена, что хочешь доводить?

Я закусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Сердце срывается в бешеный галоп. Внутри всё крутит, выворачивает, будто меня перекинули через мясорубку.

Оглядываюсь на маленькую кафешную уборную. Голубая плитка, крохотное окошко под потолком, пластиковое ведро для мусора. Чёрт, и что я здесь сделаю? Куда спрячусь, если он реально вломится?

Руки дрожат, пальцы продолжают сжимать умывальник. Я думаю — и не нахожу ни одного варианта.

Что делать? Сопротивляться? Бесполезно. Убежать? Некуда. Орать? Он всё равно перекроет мой крик своим.

И от этого выбора — «без вариантов» — внутри всё ещё сильнее рвётся на части.

Гулкое «тук-тук» снова пробирается сквозь дверь.

Неспешное, уверенное. Не спешит ломать — пока. Но в каждом ударе есть намёк: ещё секунда твоего упрямства — и я войду сам.

Я зажмуриваюсь, плечи подрагивают.

Нет выхода.

Пальцы сами находят холодный металл замка. Кручу его вправо — щелчок разносится слишком громко, будто выстрел.

Секунда — и моё сердце замирает.

Дверь тихо скрипит, словно сама не хочет открываться.

Я стою напротив, спина к умывальнику, глаза расширены.

Он появляется в проёме. Тёмный силуэт заполняет всё пространство, и даже этот тесный туалет кажется ещё меньше.

Вдохнуть сложно. Я инстинктивно прижимаюсь к стене, будто это поможет отодвинуться подальше.

Марат скользит по мне взглядом — медленно, тщательно. Как будто изучает каждую деталь: красные глаза, вздёрнутый нос, губы, покусанные до крови.

И смотрит так, будто я его собственность, которая решила посаботировать.

— Вот так лучше, галчонок, — хрипло бросает он.

— И что у нас здесь за протест? – голос Марата режет по нервам, как нож по стеклу.

Он подходит вплотную. Слишком близко. Сжимает пальцами мой подбородок и рывком поднимает голову так, чтобы я смотрела прямо в его глаза. Тёмные, холодные, с той самой сталью, от которой внутри всё обжигает.

Ух, диктатор! Настоящий, грёбаный диктатор.

— А я свою репутацию оплакиваю, – ядовито выдыхаю, кривя губы в улыбке, которая едва держится на слезах. – Знаешь ли… Особенно после нашего шикарного семейного интервью. Тёплого такого. Миленького.

Я тяну слова медленно, издеваясь, сама себе удивляясь, что голос звучит твёрже, чем ожидала.

— И всё думала, – продолжаю, подаваясь чуть ближе, будто сама нарываюсь, – шлюшек твоих в студии упоминать начнут или нет. Ну вот, дождалась. Хорошо, что хоть заводить не стали. Ой, или у я ушла рано? Это на десерт было?!

Марат скалится. Зло так, что меня передёргивает. Но внутренняя буря сильнее страха. Меня задело. Очень сильно задело и теперь несёт не по-детски.

– И что делать, если твои выкидоны только шлюшки и могут перекрыть? – рычит он, пальцами сильнее сжимая мой подбородок. Голова запрокинута, глаза в глаза, будто он сейчас меня раздавит.

Слёзы всё равно катятся, хоть я и закусила губу до крови. Всё внутри рвёт на куски – и злость, и обида, и эта проклятая беспомощность.

– Так заведи себе ещё десяток, – всхлипываю и резко, пока он не ожидает, впиваюсь зубами в его палец.

Марат дёргается, рычит от боли, глаза темнеют, лицо перекошено яростью.

– Сучка! – он резко отдёргивает руку, но не отпускает меня. – Бешеная сучка.

Я дрожу вся, слёзы текут ручьём, но ухмыляюсь сквозь всхлипы.

– Ой? Не нравится? Прости-прости. Я думала, что ты любитель таких игр. Та журналистка так много про тебя знает. А мне все только скучные бумажечки про тебя дают. Где учился, какие оценочки получал. А вот что нужно изучать! Как же я без этих знаний в первую брачную ночь обойдусь?!

Он нависает ещё ближе, пальцы снова хватают меня за подбородок, но уже осторожнее, будто проверяет, вцеплюсь ли снова. Его дыхание обжигает кожу, глаза сверкают опасно.

– Ты у меня доиграешься, галчонок, – хрипит он. – Я из тебя выбью эту дурь.

Я снова всхлипываю, но смотрю прямо на него, с вызовом.

– Кафаров, я после этого интервью тебя к себе и на пушечный выстрел без справки от венеролога не подпущу, слово даю. Так что ты бы не тратил время зря. Там время нужно, чтобы всё тщательно проверить, – шепчу и снова прикусываю его палец, на этот раз легче, словно демонстративно.

Марат дёргается, скалится, глаза темнеют, но злость у него сквозит не чистая, а с примесью этой хищной усмешки, от которой у меня внутри всё переворачивается.

– Ты, галчонок, вообще понятия не имеешь, – его дыхание скользит по коже, обжигая, – какой ценой тебе выйдет эта справка, о которой ты тут трындишь.

Я всхлипываю, но в ответ ухмыляюсь сквозь слёзы, чувствуя, как адреналин сам подталкивает язык к глупостям.

– Ну, надеюсь, там хотя бы с печатями и подписями будет, – выпаливаю, – а то я на фальшивку не согласна.

Его взгляд прожигает, а губы кривятся в опасной ухмылке.

– Бешеная сучка… – шипит он, и это звучит почти с восхищением. – Ты понятия не имеешь, когда нужно остановиться.

А после... Марат резко впивается в мои губы.

Поцелуй властный, жадный, такой, что у меня голова отбрасывается назад, а пальцы сами сжимаются в кулаки. Он целует грубо, словно хочет стереть мои слова, выбить из меня всю дерзость и ядовитые подколы.

Его пальцы держат мой подбородок так крепко, что невозможно отвернуться. Губы давят, вжимают, обжигают. Он целует так, будто отбирает право дышать, а вместе с ним и право сопротивляться.

Я всхлипываю, но всё равно отвечаю. Не знаю зачем. Может, из упрямства. Может, потому, что иначе он решит, что я сломалась. А может, потому, что этот поцелуй рвёт меня изнутри так же сильно, как и вся ненависть к нему.